uzluga.ru
добавить свой файл
Постсоветские неопатримониальные режимы:
генезис, особенности, типология


Александр Фисун

Отечественные записки
№ 6 (39) (2007)

Осмысление сложной и противоречивой специфики процессов демократизации на постсоветском пространстве уже сейчас выявило исключительное своеобразие как форм самого демократического транзита, так и форм тех новых политических режимов, которые утверждаются в новых независимых государствах бывшего СССР. Растущее разнообразие форм и моделей политических режимов постсоветского типа, четко проявившееся к концу 1990-х — середине 2000-х годов (ср., например, политрежимы Ельцина, Путина, Кучмы, Лукашенко, Каримова, Алиева, Саакашвили или Назарбаева), стимулировало пересмотр и уточнение многих устоявшихся концептуальных схем и подходов к анализу посткоммунистического развития. Центральный тезис этой статьи состоит в том, что ключевые особенности постсоветского политического развития и режимной динамики постсоветских государств могут быть выражены с помощью понятия неопатримониализма (Фисун 1997; 2000; 2004). Именно это понятие оказывается наиболее точным в описании постсоветской действительности.

Впервые комплексное раскрытие понятия патримониализма в широкой сравнительно-исторической перспективе было осуществлено Максом Вебером в работе «Хозяйство и общество», где он подробно анализирует различные варианты патримониализма и противопоставляет его чистый тип, с одной стороны, феодализму, а с другой — бюрократическому (рационально-легальному) правлению (Weber 1978, рр. 226–241, 1010–1110 [1]). По определению М. Вебера, «в своем чистом типе патримониальное господство, особенно в сословной форме, рассматривает все управленческие полномочия, с соответствующими экономическими правами, в качестве частным образом апроприированных экономических возможностей» (Weber 1978, р. 236). В своей первоначальной форме патримониализм развивается из управления хозяйством правителя/вождя, точнее, из отделения слуг/клиентов от домашнего хозяйства господина и предоставления им земельных владений, пожалований, возможностей сбора податей и т. д. (Theobald 1982, р. 555).

Следует отметить, что собственно понятие «патримониализм» происходит от слова patrimonium, которое впервые встречается в римском праве и означает наследственное, родовое имущество. В этом контексте понятие «патримониальной монархии» использовалось Гроцием, Гоббсом, Пуфендорфом для обозначения особой господской формы власти (dominion), подразумевающей владение «политическим телом» (body politic) на праве полной собственности, полученной, например, в результате того или иного приобретения или завоевания. Самостоятельный статус понятия патримониализма впервые был разработан консервативным швейцарским правоведом Карлом Людвигом фон Галлером в работе «Реставрация науки о государстве» (1816–1834), где он, в противовес концепции «общественного договора», выдвигает патримониальную теорию происхождения государственной власти из частной собственности господина. По его мнению, собственность не является следствием существования государства, а наоборот, государство и власть возникают как реализация частнособственнических прав. Функции государства (прежде всего по отправлению правосудия, сбору налогов и обеспечению безопасности) вырастают из управления частными владениями правителя, т.е. из его собственного хозяйства и персонального аппарата принуждения. Понятие патримониализма широко использовалось многими немецкими историками и правоведами (Р. фон Моль, Г. Еллинек, О. фон Гирке, Г. фон Белов), труды которых Вебер достаточно хорошо знал, а некоторые из них были его непосредственными коллегами и друзьями. Патримониализм, как правило, рассматривался в немецкой политико-исторической теории в качестве особой формы властвования, основывающейся на частном владении и управлении государством как своей собственностью, по примеру того, как землевладелец распоряжается своей вотчиной (Grundherrschaft), в противоположность власти, которая ограничена договором, различными соглашениями, традиционными вольностями и т. д.

Развивая многие указанные теоретические интуиции дальше, М. Вебер выделяет и подчеркивает прежде всего политическое измерение патримониального господства. Особое значение при этом Вебер придает частному присвоению судебно-юридических и военных функций государства, которое часто «становится правовой основой для сословно- привилегированного положения присвоивших эти функции лиц в противоположность присвоению чисто экономических возможностей в виде домениальных, налоговых и любых других побочных источников доходов» (Weber 1978, р. 237). В своем письме Г. фон Белову от 21 июня 1914 года Вебер подчеркивает, что он использует понятие патримониализма именно для обозначения определенных типов политического господства, предполагающих присвоение публичной власти и связанных с нею юридических и военно-силовых полномочий: «терминологически я должен ограничить понятие патримониализма лишь определенными типами политического господства; ...при этом я подчеркиваю принципиальное различие домашней, персональной или вотчинной власти, с одной стороны, и политического господства (Herrschaft) с другой: последнее не является выражением ни одного из перечисленных видов власти, но скорее предполагает юридическую и военную власть» (см.: Roth 1978, p. xcv). В этом смысле М. Вебер делает значительный шаг вперед от прежних интерпретаций, выводящих патримониализм из различных форм патриархальных отношений семейного или личного типа и в конечном счете отождествляющих патримониализм с выражением частноправовых аспектов вотчинной земельной собственности. Подчеркнув публично-политическое измерение патримониализма, его отличие как от патриархальных отношений в рамках домохозяйства, так и от вотчинных отношений в рамках Grundherrschaft, Вебер не просто существенно переосмысливает данное понятие, но и открывает принципиально новые возможности его использования в сравнительном анализе [2].

Одним из самых важных для нас выводов Вебера заключается в том, что патримониальный способ осуществления власти может иметь место внутри самых разных экономических и политических систем. По его мнению, в той мере, в какой судебные полномочия и другие права политического происхождения рассматривались в качестве частных полномочий, терминологически верно говорить и о «патримониальном» господстве. «Патримониальным институтам, — отмечает М. Вебер, — прежде всего недостает бюрократического разделения частной и публичной сферы. Политическое управление рассматривается правителем в качестве исключительно персонального предприятия, а политические полномочия существуют как часть его личной собственности, которая может приносить доход в виде налогов и дани» (Weber 1978, р. 1029). Хотя степень патримониализации в различных типах обществ и систем может варьироваться, в любом случае, пишет М. Вебер, «для нашей терминологии факт принципиальной трактовки властных полномочий и связанных с ними любого рода возможностей как определенной разновидности частных прав должен быть основополагающим» (Weber 1978, р. 237) [3].

Таким образом, специфической особенностью патримониализма является прежде всего апроприация (присвоение) сферы управления официальными носителями политической власти, а также нерасчлененность публично-политической и частной, приватной сферы социума, в результате чего государство управляется как частное владение («вотчина») правящих групп, которые на основе системы власти-собственности приватизируют различные общественные функции и государственные институты. Как пишет один из видных исследователей веберовского творчества Р. Бендикс, «при патримониализме правитель рассматривает всю сферу политического управления в качестве своего личного дела, таким же образом он использует свое обладание политической властью в качестве полезного дополнения к своей частной собственности» (Bendix 1966, р. 345).

На появление новых современных форм патримониального господства, особенно в новых постколониальных государствах Африки и Азии, впервые указал Гюнтер Рот в знаменитой статье «Персональное правление, патримониализм и имперское строительство в новых государствах», опубликованной в журнале «Уорлд политикс» в 1968 году (Roth 1968). По его мнению, вполне очевидно, что в новых постколониальных государствах отсутствуют весьма важные легально-рациональные элементы современного государства, и вместо этого, даже после исчезновения традиционалистских форм легитимности, продолжается воспроизводство некоторых прежних базовых форм административной практики. Вместо не очень плодотворного (по крайней мере, для большинства случаев) противопоставления бюрократии и харизмы Рот предлагает воспользоваться возможностями веберовской концепции патримониализма, которая сохраняет свой эвристический потенциал и для условий посттрадиционного общества. По его мнению, следует различать две формы патримониализма: во-первых, традиционные патримониальные режимы, которые базируются на традиционной легитимности и наследственной власти (типичным примером является императорская Эфиопия), во-вторых, современные формы патримониализма, предполагающие «персональное правление на основе лояльности, которая не требует веры в уникальные личные качества правителя, а внутренне связана с материальными стимулами и вознаграждениями» (Roth 1968, р. 196). Если традиционный патримониализм все в большей степени становится «вымирающим» режимным видом, то институциональная матрица постколониальных государств способствует «детрадиционализации» персонального правления, которое гораздо чаще приобретает вид именно не харизматического, а патримониального господства, реализующего материальные интересы. Патримониальные режимы отличаются «от харизматического правления тем, что патримониальному правителю не требуется ни личная харизматическая привлекательность, ни выдвижение высоких целей; они отличаются от легально-рациональных бюрократий тем, что занятие позиций в госаппарате осуществляется вне принципов конституционно регулируемого законодательства или карьерного продвижения в соответствии с подготовкой и эффективностью» (Roth 1968, р. 196).

Кроме того, Рот специально указывает на то, что персональную власть патримониального типа не следует отождествлять или смешивать с авторитаризмом, хотя многие авторитарные режимы имеют множество черт как современного, так и традиционного патримониализма, и эти черты, более того, могут быть более важными, чем имеющиеся у них элементы харизмы или легально-рациональных бюрократических практик. «Однако типологически, — отмечает Г. Рот, — отождествление “патримониального” и “авторитарного” является неправильным. Последнее понятие может быть полезным для установления континуума от плюралистической демократии до тоталитаризма; первая же категория относится, прежде всего, к типологии убеждений и организационных практик, которые могут быть найдены в любой точке данного континуума» (Roth 1968, р. 197), т. е. могут наблюдаться в различных формах современного государства и быть вполне совместимыми с определенными формами как капитализма, так и социализма.

Следующий шаг в развитии данной концепции был осуществлен Ш. Эйзенштадтом, который в целом ряде своих работ развивает комплексную теорию неопатримониализма. Традиционный патримониализм, по его мнению, был присущ различным древним и средневековым обществам (см.: Eisenstadt 1971, pp. 138–145). Продуктом модернизации современных постколониальных обществ является возникновение принципиально новых неопатримониальных структур современного типа, для которых характерен симбиоз некоторых элементов традиционализма и современного государства (Eisenstadt 1973, рр. 7–30; Эйзенштадт 1999, с. 324–359). Возникновение неопатримониализма обусловлено тем, что становление политических институтов современного государства во многих развивающихся обществах Азии, Африки и Латинской Америки происходит в рамках специфического режимного «синтеза» традиционного и современного. Этот синтез отнюдь не является неким «переходным» состоянием, а, наоборот, обладает существенной устойчивостью и собственной логикой развития, приводящей к модификации и изменению «смысла» функционирования формальных политических институтов современного типа — парламента, партий, бюрократической и судебно-юридической сферы. По Эйзенштадту, возникновение неопатримониальных режимов в значительной степени объясняется провалами политики модернизации и строительства современного государства.

«Использование понятия “патримониальный” для описания столь различных режимов, — пишет Эйзенштадт, — диктуется неадекватностью центральных предположений основополагающих исследований по теории модернизации, равно как и более поздних концептов, таких как “провал модернизации”, “политический упадок” или “переходное” общество. Это понятие обнаруживает неадекватность этих предположений, указывая, во-первых, что многие из этих обществ и стран отнюдь не движутся по направлению к современным национальным государствам или обществам революционного типа; во-вторых, что эти режимы не обязательно представляют собой некую “транзитивную”, “переходную” промежуточную фазу на заданном пути к единому варианту современности; в-третьих, что в их развитии, напротив, присутствует некая своя логика, и, наконец, что по крайней мере часть этой логики или трансформационного паттерна может вытекать из некоторых особенностей исторической традиции этих обществ и быть объяснена именно в ее рамках» (Eisenstadt 1973, р. 10).

В отличие от Г. Рота Эйзенштадт связывает патримониализм не только и не столько с персональным правлением и различными формами личной власти, сколько — и более всего — с доминирующим паттерном взаимоотношений между властным центром и периферией системы, т. е. с определенной структурой взаимоотношений в рамках всей социальной системы и способами ее воспроизводства. Как пишет Эйзенштадт, «наиболее существенные особенности неопатримониальных обществ имели основанием структуру центров и отношения между центром и периферией. В большинстве случаев центр в возрастающей степени монополизировал власть и политические ресурсы; крупным группам населения оставалось немного возможностей для самостоятельного доступа к таким ресурсам и позициям контроля над последними. Подобная монополизация лишь в минимальной степени сопровождалась попытками центра изменить структуру периферии (прежде всего отношения между центром и периферией) или создать социальные институты, которые были бы основаны на новом соотношении основополагающих норм и новых структурных принципах» (Эйзенштадт 1999, с. 327).

Новизна подхода Эйзенштадта заключалось в том, что он не только констатировал пределы модернизации постколониальных обществ, но и убедительно продемонстрировал, какие именно социально-политические системы возникают в результате модернизации и в какой степени результат расходится с первоначальными оптимистическими ожиданиями. Как пишет Ш. Эйзенштадт, для неопатримониализма характерна «кристаллизация нескольких политических синдромов: монополизация центральной власти и политических ресурсов со стороны центра; минимизация независимого доступа более широких групп к таким ресурсам и позициям контроля за ними и в то же время — крайне медленный процесс создания центром или обществом новых, более дифференцированных типов социальной организации и институтов» (Eisenstadt 1973, р. 18).

Можно выделить три основных принципа функционирования неопатримониальных систем:

политический центр отделен и независим от периферии, он 1) концентрирует политические, экономические и символические ресурсы власти, одновременно закрывая доступ всем остальным группам и слоям общества к этим ресурсам и позициям контроля за ними;

2) государство управляется как частное владение (патримониум) правящих групп — носителей государственной власти, которые приватизируют различные общественные функции и институты, делая их источником собственных частных доходов;

3) этнические, клановые, региональные и семейно-родственные связи не исчезают, а воспроизводятся в современных политических и экономических отношениях, определяя способы и принципы их функционирования.

Важнейшим «рабочим» принципом функционирования неопатримониальной системы является клиентелизм, или патронажные отношения (Eisenstadt and Lemarchand 1981; Eisenstadt and Roniger 1984). В наиболее общей форме клиентелизм можно определить как отношения личной зависимости, вырастающие из асимметричного взаимообмена услугами и статусными позициями между сторонами, каждая из которых обладает неравными ресурсами. Патрон защищает своих клиентов, взамен последние оказывают ему всевозможные услуги. Экономические и властные ресурсы первого обмениваются на (политическую и электоральную) лояльность вторых. Как подчеркивает Р. Теобальд, практически все исследователи патримониализма «усматривают сущностную особенность патримониальных режимов именно в обмене ресурсов (должностей, возможностей, титулов, контрактов, лицензий, иммунитета от уголовного преследования и т. д.) между ключевыми фигурами в правительстве и стратегически расположенными индивидами: профсоюзными лидерами, бизнесменами, региональными руководителями и т. д. В обмен на эти ресурсы правительство или главы государств получают экономическую и политическую поддержку» (Theobald 1982, р. 552). Иначе говоря, в условиях неразвитости официальных каналов взаимодействия рационально-легального типа функция трансляции и взаимной стыковки различных партикулярных интересов осуществляется через механизм патронажно-клиентарных отношений, асимметрично «перераспределяющих» блага соответственно статусу и позиции каждого участника такого взаимодействия (глубокий анализ всего комплекса проблем клиентарно-патронажных отношений в постсоветском контексте см.: Афанасьев 2000).

Другой важнейшей особенностью неопатримониальных политических режимов является та или иная степень персонализации власти. Как правило, персонализированный характер власти и управления в неопатримониальных обществах связан со слабой рационализацией политического процесса, что обуславливает господство традиционных представлений о власти (вождя, царя, князя, государя) и их проекцию на современную действительность. Поэтому глава государства в таком обществе неизбежно становится воплощением политической системы, ее символическим центром и основным нервом, стягивающим формальные и неформальные нити правления в единое целое; все другие политические институты, в соответствии с таким воззрением, изначально второстепенны и являются лишь средством, инструментом реализации его политической стратегии. Персонализация власти органично предполагает самоидентификацию масс не с политическими программами (сегодня одними, завтра другими), а с личностью лидера, лояльность которому означает и лояльность политическому режиму, им олицетворяемому. Такого рода ценностные установки отражают доминирование в неопатримониальном обществе социальных связей типа «патрон — клиент».

Современные исследователи определяют неопатримониализм как «форму организации, в которой отношения патримониального типа пропитывает политико-административную систему, которая формально строится на рационально-легальных отношениях. Официальные лица занимают позиции в бюрократических организациях, имея формально установленные полномочия, однако осуществление этих полномочий происходит, насколько это возможно, не в виде государственной службы, а скорее как реализация частной собственности. Общие взаимоотношения строятся при этом по патримониальной модели господина и вассала, а не рационально-легальным отношениям между начальником и подчиненным, поведение же при этом скорее ориентировано на демонстрацию персонального статуса чиновника, а не выполнение общественных функций» (Clapham 1985, p. 48). Кроме неопатримониализма, все большее внимание ученых в последнее время привлекает веберовское понятие султанизма, особенно в контексте анализа персоналистических диктатур и различных режимов личной власти (Chehabi and Linz 1998; Eke and Kuzio 2000; Guliyev 2005). Вебер рассматривает султанизм как крайнюю форму патримониализма, которая основывается на «свободном от традиционных ограничений произволе» правителя. В этой форме патримониализма «экстремально расширяется сфера проявления открытого произвола и милости» со стороны правителя, а в своем действии «чистый султанизм опирается прежде всего на возможности фискального произвола» (Weber 1978, pp. 231–232, 240).

К сожалению, следует отметить, что ни веберовская теория патримониализма, ни современные неопатримониальные концепции не привлекли серьезного внимания постсоветских исследователей. Единственным исключением являются работы М. В. Масловского, в которых впервые специально раскрывается веберовская трактовка патримониализма, а также обсуждаются ее применимость к интерпретации советского прошлого (Масловский 1995; 2001) [4].

Представляется, что сегодня пришло время для теоретического синтеза и концептуального переформулирования всего комплекса проблем, характерных черт и особенностей постсоветского развития, которые не укладывались в мейнстримовскую парадигму демократического транзита и которые, разумеется, уже были отмечены многими вдумчивыми исследователями [5]. Успешная демократизация в период предшествовавших волн демократических переходов в Западной Европе и Латинской Америке, как правило, происходила уже после процессов рациональной бюрократизации и строительства национального государства. Так, успешным переходам третьей волны предшествовал сначала длительный период олигархических демократий XIX столетия, потом — авторитарного развития 1920–1930 годов. Напротив, в большинстве постсоветских государств демократизация предшествовала весьма сложным и драматичным процессам рационально-бюрократической модернизации государства и национальной консолидации. «Постсоветские государства, — пишет Т. Кузьо, — в своем большинстве начали процессы демократизации и маркетизации в условиях отсутствия ряда существенных национально-государственных характеристик, которые являются необходимыми условиями успешной реализации проекта создания рыночной экономики и либеральной демократии» (Kuzio 2001, р. 171). Данная инверсионная логика развития, по моему мнению, и определяет фундаментальное различие как политических траекторий, так и конечных результатов демократического транзита в Латинской Америке, Южной и Центральной Европе, с одной стороны, и постсоветских трансформаций, с другой стороны.

Именно то обстоятельство, что постсоветское развитие происходило в условиях неоконченного национального строительства и незавершенной рационально-бюрократической трансформации государства, привело к тому, что в большинстве случаев инверсионные траектории постсоветского политического развития после распада Советского Союза повели не к установлению демократии, а к утверждению системы неопатримониального господства. Тезис о неопатримониальной природе постсоветских трансформаций позволяет внести существенное концептуальное уточнение и провести содержательно-сущностное наполнение понятий гибридного режима и неформальных институтов применительно именно к постсоветской социально-политической реальности. В этом смысле теория неопатримониализма может стать концептуальной основой реинтерпретации инверсионных траекторий развития в пределах всей четвертой волны демократизации.

Именно теория неопатримониализма, как мне кажется, позволяет наиболее точно схватить сущность постсоветского развития и интегрировать в рамках единого подхода весь комплекс черт и особенностей, составляющих его историческую специфику. Основными характеристиками неопатримониальной модели в постсоветских условиях является:

формирование класса рентоориентированных (rent-seeking) политических предпринимателей, которые для достижения своих экономических целей используют политические возможности слияния власти и собственности [6];

• частное — в той или иной степени — использование государственно-административных ресурсов, в первую очередь силовой и фискальной функции государства, которые применяются главным образом для подавления политического сопротивления и устранения экономических конкурентов;

• ключевая роль клиентарно-патронажных отношений и связей в структурировании политико-экономического процесса, а также пространства реальной политической борьбы.

В этой связи процессы перестройки и крушения коммунизма с точки зрения более крупномасштабной исторической перспективы следует рассматривать, с одной стороны, как определенную качественно новую ступень рационализации, связанной с переходом к новым, демократическим способам легитимации и формальным установлением легально-бюрократических форм господства, с другой же стороны — как процесс прямой патримониальной апроприации правящими элитами (партийной/хозяйственной номенклатурой второго и третьего эшелона и региональными республиканскими субэлитами) государственной машины управления. Демократизация и экономические реформы 1990-х годов модернизировали и усилили механизмы административно-политического рынка, а также клиентарного обмена ресурсов между различными сегментами центра и периферии, что трансформировало существовавшие в недрах советского строя элементы патримониального господства полутрадиционного типа в систему обновленного, «осовремененного» неопатримониализма, в котором данные отношения утрачивают традиционалистский характер и приобретают современное экономическое измерение. Такая трансформация становится предпосылкой формирования системы политического капитализма (по М. Веберу; по современной терминологии — «капитализма родственников и друзей», «crony capitalism»), основанного на той или иной степени патримониализации государства, общества и экономики (см.: Weber 1978, pp. 164–166).

Следует, однако, отметить, что постсоветские трансформации 1990-х привели к построению не традиционной патримониальной системы (что определило значительный разрыв как с опытом советского прошлого, так и с наследием традиционализма), но именно к построению неопатримониализма, который стимулирует развитие постсоветского политического капитализма и обуславливает неопатримониальную логику функционирования демократических механизмов, предполагающую, в первую очередь, не традиционные и/или идеологические мотивы поведения акторов, а, скорее, материальные стимулы рентоориентированного типа.

В своем анализе различных форм патримониализма Вебер специально указывает и на такие его формы, которые могут существовать в рамках достаточно модернизированных социальных и политических институтов: например, «на основе монополизации отчасти — наиболее прибыльных форм деятельности, отчасти — взимания пошлин и сборов, отчасти — налогообложения. В этом случае рыночная конъюнктура, в зависимости от вида монополии, определяется в большей или меньшей степени иррационально, а основные возможности по извлечению прибыли концентрируются в руках господина и его управленческого аппарата. Капитализм в своем развитии либо (1) прямо тормозится непосредственным захватом управления прибыльными отраслями самими правящими группами, или же (2) тяготеет к области политически ориентированного капитализма в том случае, когда права на откуп налогов, чиновничьи должности, армейские поставки и правительственные подряды определяются толщиной кошелька» (Вебер 2007, с. 162).

Таким образом, концепция постсоветского неопатримониализма в конечном счете всецело оправдывает веберовское указание на то, что патримониализм вполне совместим и, более того, стимулирует развитие отдельных разновидностей капитализма: «при господстве типичной патримониальной власти может возникнуть только (а) торговый капитализм, (b) капитализм, выросший на откупе налогов и должностей, (с) госпоставках и военных подрядах, (d) при определенных обстоятельствах плантационный и колониальный капитализм. Все эти капиталистические формы внутренне присущи патримониализму и часто достигают самого пышного расцвета. Прежде всего, потому, что им отнюдь не мешает нерациональность отправления правосудия, управления и налогообложения. Напротив, данные обстоятельства являются непреодолимым препятствием только для ориентированных на частных потребителей предпринимателей с устойчивым постоянным капиталом и рациональной организацией свободного труда, которым крайне необходима возможность расчета изменчивой рыночной конъюнктуры» (Вебер 2007, с. 164; также см.: Weber 1978, pp. 199, 1091; Вебер 2001, с. 302–303).

Постсоветский вариант неопатримониальных структур отличается формальной инсталляцией институтов современного государства (парламента и многопартийности, электоральных механизмов и современной конституции), которые, выполняя роль легитимного фасада системы, в целом внутренне подчинены «патримониальной логике» своего функционирования. Ключевую роль в функционировании постсоветских неопатримониальных систем играют не рационально-легальные отношения в рамках официальных систем взаимодействия, а клиентарно-патронажные связи, которые регулируют доступ неопатримониальных игроков к различного рода ресурсам на основе отношений личной зависимости, вырастающей из асимметричной конвертации и обмена капиталов. Соответственно, формирование экономического капитала происходит не через присвоение средств производства, а прежде всего через присвоение административных средств управления.

Несмотря на все многообразие социально-экономических и государственно-правовых форм, политических и идеологических ориентаций, политический процесс в постсоветских неопатримониальных системах обладает рядом общих и при этом коренных определяющих черт.

Ведущее место в системе неопатримониальной власти занимают представители неопатримониальной бюрократии, которая в значительной степени совмещает функциональные роли административных, политических и экономических элит. В этом смысле неопатримониальная бюрократия в такого рода системах выступает основным агентом политического и экономического процесса. Основанием для этого является функциональная независимость неопатримониальной бюрократии от общества. В качестве ведущей политико-экономической силы и реальной «партии власти» неопатримониальная бюрократия структурируется на основе региональных, отраслевых, клановых и семейно-родственных связей и представляет собой сложную пирамиду разнообразных патронатов, соединяемых через механизм клиентарных отношений вертикалью президентской власти (иногда в той или иной комбинации она может институциализироваться и в виде формальной «партии власти»). Как и прежде, экономическая функция координации всеобщих интересов в неопатримониальном обществе сливается с функцией управления им и, в свою очередь, переплетается с функцией символической и идеологической интеграции социума в целом.

Изначально «патримониальная бюрократия» является термином М. Вебера, который использует его при анализе комбинированных или промежуточных типов господства: «мы все время вынуждены, пользуясь такими словообразованиями, как “патримониальная бюрократия”, указывать на то, что данное явление некоторыми характерными для него признаками связано с рациональной, другими — с традиционалистской, в данном случае — с сословной формой господства» (Вебер 1994, с. 71). Используя известную веберовскую дифференциацию способов жить «для политики» и «за счет политики», неопатримониальную бюрократию можно определить как специфический административно-управленческий слой, который основным источником своего существования в той или иной степени имеет не твердо установленное жалованье, а различные пребендальные доходы от капитализации своих функций [7].

Внутри неопатримониальной бюрократии центральные, стержневые позиции принадлежат «людям президента», а именно клиентарно-патронажной сети (КПС), которая образуется вокруг фигуры главы государства; на ее верхушке находятся лично преданные ему люди, которые занимают ключевые позиции в государственном и партийном аппаратах, курируют силовые министерства и основные отрасли экономики. Основной структурообразующий элемент КПС — система личных связей, замкнутая на президента и базирующаяся в первую очередь на региональной, семейно-родственной или этнической общности, а также на общности текущих политических и деловых интересов. Именно этому неформальному институту и принадлежит направляющая, организующая и мобилизующая роль как в реальной или формальной «партии власти», так и в политическом развитии общества в целом, что отодвигает на второй план проблему верховенства в таком обществе какой-либо партии или государства.

Все другие компоненты политического поля (парламент, партии, группы интересов, профсоюзы и другие общественные организации) в неопатримониальном обществе не превращаются в полноценный элемент «политической игры». Напротив, в последней, как правило, преобладают партии, обеспечивающие не соревновательность политического процесса, а поддержку правящей власти; т. е. механизма реальной партийной власти, как она понимается в современной парадигме демократии, в неопатримониальной политической системе фактически не существует: соотношение партийных и государственных институтов здесь оказывается «перевернутым». Не партии контролируют формирование и функционирование правительства и других государственных органов, а напротив, правящая власть направляет и контролирует деятельность партий и других общественных организаций, превращая их в придаток государственного аппарата, политические агентства при неопатримониальной бюрократии. При этом партийные органы превращаются в некие разновидности государственной администрации, а партийная бюрократия как бы растворяется в бюрократии государственной.

Партийные институты обычно рассматриваются в качестве: а) «приводного ремня» от государства к массам и б) средства создания сети клиентарных отношений, которые формируют базу господства КПС. Можно выделить следующие основные функции правящих партий в неопатримониальной политической системе (вне зависимости от наличия или отсутствия других партий). Во-первых, это контроль над выдвижением и отбором руководящих кадров в государственном аппарате, а также контроль за формированием представительских органов всех уровней; во-вторых, организация массовой поддержки целей, которые выдвигаются властью, обеспечение одобрения снизу тех или иных решений (через гражданские собрания, митинги, демонстрации и референдумы); в-третьих, политическое воспитание и идеологическая обработка масс в соответствии с той или иной официальной доктриной; в-четвертых, контроль и руководство массовыми организациями. Реальное же назначение партийного механизма (и это можно отметить в качестве пятой функции) заключается чаще всего в приватном распределении между членами правящей группировки общественно-публичной властной сферы, т. е. ее патримониальной приватизации. Партийный механизм по принципам клиентарно-патронажных отношений рекрутирует новых членов «партии власти», «тасует» уже попавших в колоду, одновременно распределяя и перераспределяя доходные государственные должности и сферы «кормления».

Во многих разновидностях неопатримониальных систем парламентские органы эволюционировали в своеобразные «регистрационные палаты», не играющие самостоятельной роли в процессе принятия решений. Парламент, сформированный преимущественно из членов правящих (или доминантных полугосударственных) партий, в таких системах не обладает в большинстве случаев практически никакими правами и не осуществляет никакого контроля над деятельностью правительства. Фактически парламентские органы становятся одним из способов институционализации патронажно-клиентарных отношений между «держателями власти» (ныне это не королевская администрация, а КПС во главе с президентом) и прочими силами общества. Составленный из многочисленных патронатов, соединенных в иерархическую систему, парламент превращается в элемент системы единой власти, а не одной из властей в европейском понимании. Для правящих групп КПС данный механизм становится важным средством обеспечения лояльности и интеграции потенциальных контрэлит в систему своей власти. Парламентарии, попав в жернова «представительного клиентелизма», принимают определенные правила игры, поскольку получение и сохранение депутатского места, а значит и всех связанных с ним материальных выгод и преимуществ зависит в гораздо большей степени от расположения патрона из правящего клана, чем от избирателей.

Политические системы постсоветского типа воспроизводят логику неопатримониального политического процесса: это не борьба партийно-политических альтернатив в рамках парламентского соперничества, а борьба различных фракций неопатримониальной бюрократии за монополизацию тех или иных сегментов клиентарно-патронажных сетей, их изменение и перераспределение. Как пишет Эйзенштадт, парламентские выборы в неопатримониальных системах обычно используются для завоевания позиций контроля над распределением ресурсов и установления контроля над участками клиентарно-патронажной сети, в то время как голосование и партийная мобилизация выполняет функцию расширения социальной базы доступа к таким ресурсам в системе редистрибуции, для формирования новых патронажно-клиентарных структур, фракционных групп и корпоративных образований. Политическая борьба, как и политика государства, специализировалась скорее на конкуренции за доступ к ресурсам, властным позициям и должностям, чем на поддержке новых типов экономической деятельности и новых форм статусных и классовых отношений (см.: Эйзенштадт 1999, с. 329–331; Eisenstadt 1973, pp. 14–17).

Взаимосвязь неопатримониального центра и различных политико-экономических элит осуществлялась не через демократические механизмы выборов и политического участия, а через вхождение в клиентарно-патронажные сети, различные корпоративные образования или формальную «партию власти». Возникшие в результате постсоветских экономических реформ рентоориентированные предприниматели, как правило, не стремились к автономной политической деятельности вне существующей КПС, очень редко поддерживали альтернативные политические силы и по большей части не проявляли интереса к перестройке политической сферы. Напротив, в условиях незаконченной рационально-бюрократической трансформации и неполного разделения политики и экономики наиболее выгодной и «дешевой» стратегией рентоориентированных групп стало вхождение в клиентелистские цепочки обмена ресурсов и капитала [8].

Перенесенные на постсоветскую почву основные элементы современной демократической системы (политические партии, выборы, парламент) в неопатримониальном обществе подвергаются существенной трансформации, становясь оболочкой, прикрывающей патримониальные и полупатримониальные общественные связи. Скрепленные между собой в значительной мере не современными, легально-рациональными связями гражданского типа, а отношениями патронажа и клиентелы, современные политические институты становятся удобным каркасом, в рамках и под ширмой которых происходит процесс воспроизводства различных форм неопатримониального господства.

Поэтому, в отличие от моделей демократизации в Латинской Америке, Южной и Центрально-Восточной Европе, неопатримониальные элиты в бывших постсоветских государствах разделены и конкурируют между собой — прежде всего за доступ к клиентарно-патронажной сети, в центре которой находится лидер государства. Постсоветские элитно-партийные кливажи могут быть определены именно через позиционирование либо внутри, либо вне системы «раздела государства». Вместо классического разделения между умеренными и радикалами, либералами и консерваторами, левыми и правыми постсоветские неопатримониальные режимы могут быть охарактеризованы субэлитным расколом, вырастающим из конкуренции за лучшую позицию в иерархическом клиентарном распределении «благ и привилегий». В этом смысле сущность политической борьбы в неопатримониальной системе состоит в борьбе за расположение и покровительство со стороны главы государства, но отнюдь не в борьбе за голоса потенциальных избирателей. Все члены и отряды постсоветской элиты в той или иной степени вовлечены в соревнование и борьбу за долю «общественного пирога», которая регулируется верховным лидером государства, выступающим в роли надпартийного (надфракционного) арбитра. И если ключом к стабильности современных демократических государств является способность правителей поддерживать эффективные связи и быстро реагировать на запросы различных социальных слоев, то в неопатримониальных режимах таким ключом является способность различных элит приобретать и поддерживать клиентарно-патронажные связи с различными сегментами общества, а также сохранять низкий уровень конфликтности в соперничестве друг с другом за лучшую позицию в КПС.

Подведем некоторые итоги нашего анализа. К середине 1990-х годов в большинстве постсоветских государств в результате политических и экономических реформ происходит консолидация системы неопатримониального правления на основе того или иного варианта согласования интересов неопатримониальной бюрократии, политических рентоориентированных предпринимателей и главы государства, контролирующего использование силовых ресурсов государства. В том случае, когда глава государства устанавливает персоналистский контроль над политикой и бизнесом с помощью как полутрадиционных, так и современных стимулов и вознаграждений, можно говорить о формировании султанистских режимов (Азербайджан, Казахстан, Узбекистан, Киргизия, Туркменистан, Беларусь). Там, где произошел «захват государства» рентоориентированными экономическими игроками в союзе с неопатримониальной бюрократией, сформировались олигархическо-патримониальные режимы (Россия, Украина, Молдова, Грузия, Армения). Расширение позиций рентоориентированных акторов (что наиболее ярко проявилось в их роли на президентских выборах в России и Украине во второй половине 1990-ых или в силовых захватах власти в закавказских республиках) приводит к усилению конкуренции различных фракций неопатримониальной бюрократии и плюрализации экономического и политического поля этих государств — процессам, затронувшим и ряд просвещенных султанистских режимов Центральной Азии и Закавказья (Казахстан, Киргизию и Азербайджан). В большинстве олигархическо-патримониальных режимов наиболее влиятельные экономические игроки ставят вопрос о частичном изменении правил игры и снижении роли главы государства как основного вето-игрока и доминантного элемента неопатримониальной вертикали. Можно сказать, что возникла потребность не в иерархической, а скорее в горизонтальной самоорганизации экономических игроков без единого монопольного центра, что получило свое политическое выражение в проектах парламентаризации политической системы и породило запрос на «слабого президента». Так возникла первая стратегия трансформации постсоветского неопатримониализма, которую можно назвать «политической рационализацией»: политическая система должна быть преобразована так, чтобы быстро и эффективно откликаться на запросы различных групп экономических интересов, т. е. быть прозрачной и нейтральной.

В ответ на это неопатримониальная бюрократия, используя подконтрольность силовых ресурсов главе государства, попробовала поставить под свой контроль или прямо ликвидировать все усилившиеся независимые центры силы (олигархические бизнес-интересы, политические партии, СМИ, парламент, негосударственные организации гражданского общества, культурные и региональные элиты и т. д.). «Олигархический поворот» 1993/94–1999/2000 годов сменяется новым ключевым трендом 2000/01–2004/06-го, который состоит, с одной стороны, в формальной рационализации/бюрократизации политико-экономических центров власти и восстановлении позиций государства в экономической сфере, с другой — в попытках ограничения и контроля политической конкуренции, что вызывает развитие авторитарных тенденций и постепенное «закрытие» политической сферы [9]. Данную стратегию можно назвать путем «силовой рационализации», в определенном смысле этот путь аналогичен развитию абсолютизма в Западной Европе (формированию Polizeistaat) и его борьбе с другими конкурирующими центрами власти [10]. «Силовая рационализация», проходящая под лозунгами «наведения порядка в экономике», фактически приводит к «контрреволюционной стабилизации»: экспроприации ресурсной базы независимых экономических игроков, устранению их значимого политического влияния и в конечном итоге к упадку роли парламента и политических партий. Можно сказать, что успешная «силовая рационализация» является формой «бюрократической революции» сверху, которая приводит также к существенной трансформации режима в некую разновидность бюрократического неопатримониализма (где доминирующим слоем становится силовая бюрократия), который имеет своим прототипом «бюрократический авторитаризм» латиноамериканского или восточно-азиатского типа. Именно в этом направлении «бюрократической революции» сверху (и пока относительно успешной контрреволюционной стабилизации) развивается Россия, Беларусь, Казахстан и Азербайджан.

Таблица 1

Типология постсоветских неопатримониальных режимов

Основные формы

Специфические особенности

Типичные примеры

Бюрократический неопатримониализм

Государственно-бюрократическая неопатримониализм монополизация и полупринудительная централизация неопатримониального господства, значительная роль милитарных структур и спецслужб,популистская и патриотическая мобилизация и плебисциты

Беларусь,Россия при Путине

Олигархический неопатримониализм

Формирование широкого слоя неопатримониализм олигархических и региональных рентоориентированных игроков,действующих рядом или на месте государственных институтов через клиентарно-патронажные сети

Россия при Ельцине, Украина при Кучме

Султанистский неопатримониализм

Крайняя степень концентрации неопатримониализм личной власти (часто наследственной Узбекистан или пожизненной), фасадный характер выборов, клановые модели голосования

Туркменистан,Узбекистан