uzluga.ru
добавить свой файл
Джон Стюарт Милль

О СВОБОДЕ

1. СВОБОДА И АВТОРИТЕТ

Борьба свободы с Властью – наиболее заметная черта известной нам истории,

особенно в Греции, Риме и Англии. В старое время это был спор подданных и

правительства. Под свободой разумелась защита от тирании правителей. Правители

(кроме некоторых демократий в Греции) были поставлены в неизбежно

антагонистическую позицию по. отношению к народу. Власть считалась необходимым,

но и весьма опасным оружием, которое можно обратить как против внешнего врага,

так и против подданных. Следовательно, нужно ограничить власть правителя над

обществом, и это ограничение и есть то, что мыслится под свободой. Ее можно

достичь двумя путями. Во-первых, признанием некоторых прав. Во-вторых,

установлением конституционных ограничений. Однако приходит время, когда

подданные уже не думают, что независимая власть правителей, противоречащая

интересам людей, – закон природы. Они предпочитают рассматривать правителей как

уполномоченных, которых можно отозвать. Постепенно это новое требование выборной

и ограниченной во времени власти становится целью народной партии. Нужно, чтобы

правители были из народа, чтобы их интересы и воля совпадали с народными.

Правителю, по-настоящему подотчетному, должным образом смещаемому, можно

доверить власть. Это будет власть народа, лишь сконцентрированная в форме,

удобной для исполнения. Таково мнение, а вернее, чувство, обычное для теперешних

либералов в Англии и, видимо, доминирующее на континенте.

Демократические республики заняли большую часть планеты, и выборное и

ответственное правительство оказалось предметом анализа и критики как реальный

факт. Теперь видно, что слова “самоуправление”, “власть народа” не выражают

подлинной свободы. Народ может захотеть подавить часть своих сограждан, и нужно

защититься от этого, как от любого злоупотребления властью. Итак, ограничение

власти правительства не теряет своего значения и тогда, когда носители власти

подотчетны обществу (то есть сильнейшей его части).

Сперва тирании большинства опасались (и до сих пор опасаются) главным [11, с.10]

образом, когда она проявляется в действиях властей. Но мыслящие люди поняли, что

общество само по себе тирания, тирания коллектива над отдельными личностями, и

возможность угнетать не ограничивается действиями чиновников. Общество вводит

свои законы, и, .если они неверны или вообще касаются вещей, в которые обществу

нечего вмешиваться, возникает тирания куда сильнее любых политических репрессий,

и хоть дело не доходит до крайностей, но ускользнуть от наказаний труднее, они

проникают в детали жизни гораздо глубже и порабощают саму душу. Законов против

тирании чиновников недостаточно; нужна защита от тирании господствующих мнений и

чувств, от стремления общества навязать свои идеи как правила поведения.

Хотя эту мысль вряд ли оспорят в общем, однако на практике еще не выяснено, как

соотносятся индивидуальная независимость и общественный контроль. Значит, нужно

установить правила поведения: сначала законы, затем – взгляды на то, что не

попадает под их действие. Нет двух поколений, да и двух народов, где бы взгляды

на эти правила совпадали, и решения одних поразительны для других. Однако любой

народ, любая эпоха не подозревают, что их правила можно оспорить. Они кажутся

очевидными и оправданными. Такова общая иллюзия – один из примеров магической

силы привычки, которая не только “вторая натура” (по пословице), но и постоянно

принимается за первую.

Эффект обычая не допускает сомнений в правилах поведения, потому что считается

излишним объяснять обычай. Доказывать его необходимость не нужно ни другим, ни

себе. Люди верят, что их чувства в данном случае сильнее логики, и доводы ни к

чему. Руководит ими принцип, что “каждый должен поступать, как я и мои друзья,

одобряющие мое поведение”. Для собственных [11, с.11] пристрастий рядового

человека такая поддержка – довод не только достаточный, но и единственный,

определяющий его взгляды. Суждения о том, что хорошо и что плохо, зависят от

многих причин. Иногда это разум, иногда суеверие и предрассудки; часто

социальные симпатии, нередко – антиобщественные чувства: зависть, ревность,

спесь, презрение; но большей частью страх за себя и желание пробиться – эгоизм,

законный или незаконный.

Мораль страны исходит из интересов класса, который в данное время на подъеме.

Зато когда прежде господствовавший класс теряет свою власть, мораль общества

часто преисполняется нетерпеливым отвращением к нему. Другой решающий принцип

правил поведения, навязанный законом или общественным мнением, – рабское

преклонение перед предполагаемым превосходством господ.

Единственный случай, когда идея была воспринята из принципа, из высших

соображений, и, за редким исключением, поддерживалась всеми, это – религиозная

вера; что являет самый поразительный пример ущербности человеческого разума, ибо

в религиозной ненависти искреннего фанатика всего яснее обнажается слепое

чувство.

Протестанты точно так же, как католическая церковь, иго которой они сбросили, не

желали допустить разницу в верованиях. Но когда полной победы никто не одержал и

каждой секте пришлось ограничиться сохранением уже занятых позиций, меньшинство

повсюду должно было просить разрешения верить по-своему. Именно на этом поле

битвы права меньшинства были принципиально утверждены и отвергнуты притязания

общества управлять диссидентами. Великие писатели, которым мир обязан

религиозной терпимостью, определяли свободу совести как неоспоримое право. Но на

практике религиозная свобода вряд ли реализуется, кроме разве случаев, когда

люди равнодушны к религии и не хотят смущать свой покой теологическими

раздорами. Там, где чувства большинства искренни и сильны, оно продолжает

требовать подчинения меньшинства.

Цель этого эссе – заявить принцип, который должен управлять всеми отношениями

общества к личности – независимо от того, используются ли точно установленные

законы или моральное принуждение общественного мнения. Принцип этот прост:

единственное оправдание вмешательства в свободу действий любого человека –

самозащита, предотвращение вреда, который может быть нанесен другим. Собственное

благо человека, физическое или моральное, не может стать поводом для

вмешательства, коллективного или индивидуального. Не следует заставлять его

делать что-либо или терпеть что-то из-за того, что по мнению общества так будет

умнее и справедливее. Можно увещевать, уговаривать, упрекать, но не принуждать и

не угрожать. Чтобы оправдать вмешательство, нужно выяснить, причинит ли его

поведение кому-нибудь вред. Человек ответственен только за ту часть своего

поведения, которая касается других. В остальном – абсолютно независим. Над

собой, своим телом и душой личность суверенна.

Вряд ли нужно говорить, что это относится лишь к взрослым. Тех, что все еще

нуждаются в заботах других, следует защищать и от собственных действий. По этой

же причине оставим в стороне отсталые народы, где сам период можно считать

несовершеннолетием. Деспотизм – законный метод управлять варварами, если цель

благая и действительно достигается. Свобода в принципе неприменима к обществу,

предшествующему эпохе, где можно спокойно совершенствоваться путем свободных и

равных дискуссий.

Я рассматриваю полезность как окончательный довод в вопросах этики, но

полезность в широком смысле, основанную на постоянных интересах человека. Эти

интересы должны подчинять индивидуальные порывы внешнему контролю, только если

действия личности задевают посторонних. Причинившего вред другим следует

наказать по закону или, если это неприложимо, наказать общим порицанием. Есть

также множество действий, приносящих общую пользу, и к ним общество вправе

принудить – к свидетельским показаниям, участию в обороне и другим делам. Есть и

некоторые индивидуальные акты – спасение погибающих, защита беззащитных от

насильника, совершать которые человек обязан, и за бездействие он ответственен

(причинить зло другим можно и бездействием). Правда, последний случай требует

принуждения более осторожного. Быть в ответе за содеянное зло – правило,

отвечать за то, что не помешал злу, – исключение. Но есть область, в которой

общество заинтересовано лишь косвенно, – та часть жизни, что касается лишь тебя

самого, а если задевает прочих, то лишь с их добровольного и добытого [11, с.12]

без обмана согласия. Во-первых, это внутреннее царство сознания, требующее

свободы в самом понятном смысле; свобода мыслей и чувств; абсолютная свобода

мнения по всем предметам. Свобода изъявления и опубликования мнений может

показаться подпадающей под другой принцип, так как задевает прочих, но будучи

почти столь же важной, как свобода мысли, по сути Неотъемлема от нее. Во-вторых,

свобода вкусов и занятий, возможность строить жизнь в соответствии своему

характеру; делать то, что нравится. В-третьих, из такой свободы каждого следует,

в тех же пределах, свобода групп, свобода объединения для любых целей, лишь бы

не вредили остальным (предполагается, что объединение добровольное и без

обмана). Какова бы ни была форма правления, общество, где эти свободы не

уважают, не является свободным. Каждый – страж своего здоровья – умственного и

физического. Человечество больше выиграет, позволяя людям жить по-своему, чем

принуждая жить “как надо” с точки зрения остальных.

Хотя эта мысль ничуть не нова и некоторым покажется трюизмом, она противоречит

существующей практике. Общество изо всех сил старается заставить людей

применяться к его взглядам. Прежние социумы считали себя вправе регулировать все

детали частной жизни, утверждая, что в крошечной республике, которой постоянно

угрожают вторжения и мятежи, даже в краткие промежутки отдыха нельзя позволить

себе целительный эффект свободы. В современном мире огромных государств

невозможно столь глубокое вмешательство закона в частную жизнь; но машина

моральных репрессий казнит отклонения от господствующего мнения еще сильнее.

Религия, самый мощный из элементов, формирующих мораль, почти всегда

руководствовалась или амбицией иерархии, пытающейся контролировать все стороны

поведения, или духом пуританства.

В мире вообще растет стремление увеличить власть над личностью, поскольку все

перемены стремятся усилить общество и ослабить личность. Это – не случайное зло,

которое само собой исчезает, – наоборот, оно будет расти. Желание и правителей,

и граждан навязать свои взгляды и пристрастия так энергично поддерживается

свойствами человеческой натуры (у одних лучшими, у других худшими), что его вряд

ли сдерживает что-либо, кроме недостатка власти. [11, с.13]

Джон Стюарт Милль

О СВОБОДЕ


2. СВОБОДА МЫСЛИ И ДИСКУССИИ


Прошло, надеюсь, время, когда нужно было защищать “свободу печати” от продажного или тиранического правительства. Теперь, вероятно, излишни доводы против того, чтобы судья или чиновник, чуждый интересам народа, предписывал свое мнение и решал, что можно дозволять к печати. Хотя английские законы о печати не свободней, чем при династии Тюдоров, сейчас не грозит запрет дискуссий, и в других конституционных странах правительство редко пытается контролировать выражение мыслей. Само принуждение здесь – незаконно. Лучшее правительство не более вправе на него, чем худшее. Даже если принуждение делается в согласии с общественным мнением, это так же вредно. Если бы все человечество минус единица было одного мнения и только один против, то подавлять мнение этого одного ничуть не справедливее, чем ему подавлять мнение человечества. Особое зло подавления мнений в том, что обездоливается все человечество, и те, кто против данной мысли, еще больше, чем ее сторонники. Если мысль верна, они лишены возможности заменить ложь истиной; если неверна, теряют (что не менее нужно) ясный облик и живое впечатление истины, оттененной ложью.


Необходимо рассмотреть отдельно эти две гипотезы. Никогда нельзя быть уверенным, что мнение, которое хочется подавить, ложно; но и будь это так, все равно, подавление вредно.


Отказываясь выслушать мнение из-за того, что считаешь его ложным, объявляешь свою уверенность абсолютной. Замалчивая дискуссию, претендуешь на непогрешимость. Каждый знает, что может ошибиться, но мало кто остерегается этого или допускает мысль, что истина, которой он придерживается, может оказаться ошибкой.


Общеизвестно, что другие эпохи, страны, секты, церкви, классы думали да и теперь думают иначе, чем мы, но это не колеблет нашей веры. Видно, векам свойственно ошибаться, как и личностям; у каждого века есть взгляды, которые потом сочтут и ложными, и нелепыми; и нет сомнения, что общепризнанные нынче истины будут отвергнуты в свою очередь.


Этот довод, вероятно, оспорят так: “Запрещая пропагандировать ложную идею, власть ведь не претендует на непогрешимость. Ей дано право судить, она его использует. При этом, [11, с.13] возможно, ошибается, но разве это значит, что не следует судить вообще? Если отказаться действовать из боязни ошибиться, долг останется невыполненным”.


Я отвечаю, что власть претендует на гораздо большее. Огромная разница утверждать правоту, позволяя оспаривать ее, – и претендовать на нее, не допуская дискуссий. Полная свобода выражений – необходимое условие, чтобы оправдать претензии на истину. Большинство мудрецов любой эпохи придерживалось взглядов, признанных потом ошибочными, и делало или одобряло вещи, которые нынче никто не оправдает. Почему же в итоге перевесили разумные взгляды и устоялось разумное поведение? Если это действительно так, – а иначе человечество было бы почти безнадежно, – то только благодаря свойству нашего разума исправлять ошибки. Он исправляет их посредством споров и опыта. Одного опыта недостаточно. Нужны споры, чтобы показать, как истолковывать опыт. Ложные идеи и практика постепенно уступают фактам и доводам, но эти факты и доводы нужно сперва представить.


Самая нетерпимая из церквей, Римско-католическая, даже при канонизации святого терпеливо выслушивает “адвоката дьявола”. Оказывается, святейшему из людей нельзя воздать посмертные почести, пока не услышано и не взвешено все, что может сказать о нем враг. Взгляды, в которых мы более всего хотим убедиться, следует не охранять, а позволять подвергать нападкам оппонентов.


В наш век, лишенный веры и запуганный скептицизмом, люди уверены не столько в истинности своих убеждений, сколько в невозможности обойтись без них. Они требуют защитить устоявшиеся взгляды от критики не ради их истинности, а ради их важности для общества. Они-де полезны, даже, может быть, необходимы для спокойствия души, и правительство должно охранять их как основу государства. В случае необходимости оно может и обязано действовать согласно своим убеждениям, опираясь на общественное мнение. Часто говорят, а еще чаще думают, что только плохие люди хотят подорвать эти благотворные взгляды, и нет дурного в том, чтобы их приструнить. Такой образ мыслей оправдывает подавление дискуссий с точки зрения не истины, а пользы. Верность идеи – это часть ее полезности. Если знаешь, что данная мысль желательна, разве можно не выяснять, верна ли она? Не плохие, а самые лучшие люди считают, что ложная идея не может быть полезной.