uzluga.ru
добавить свой файл
М. И. Туган-Барановский

К лучшему будущему. Сборник социально-философских произведений. - М.: "Российская политическая энциклопедия" (РОССПЭН), 1996. — 528 с.


РУССКАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И СОЦИАЛИЗМ (стр. 52 - 72)

(по поводу сборника «Вехи»)

Социалистические симпатии русской интеллигенции со­ставляют одну из ее наиболее характерных отличительных черт. Можно быть различного мнения относительно глу­бины и серьезности этих симпатий, но не подлежит сомне­нию, что в среднем русском интеллигенте не заметно ни­чего похожего на враждебное отношение к социализму, которое так часто приходится встречать в представителях образованных классов Запада. Русский интеллигент, если он вообще не чужд общественных интересов, обычно более или менее сочувствует, а иногда и фанатически при­вержен социализму . Это настолько бросается в глаза, что почти не требует доказательств.

Причины полубессознательного тяготения нашей ин­теллигенции к социализму коренятся очень глубоко в ус­ловиях нашего общественного развития. У нас много спо­рили и спорят об особенностях исторического развития России сравнительно с Западом. Но среди этих особеннос­тей есть, однако, одна, которой нельзя не заметить. Бюхер схематизировал хозяйственную историю Запада, как пос­ледовательную смену трех ступеней хозяйства — замкнуто­го хозяйства, городского и народного. Под городским хо­зяйством он понимал хозяйство средневекового города с типичной для него цеховой организацией мелкого про­мышленного производства — ремесла. Средневековый го­род, цеховое ремесло были почвой, из которой выросла вся цивилизация Запада, весь этот в высшей степени своеоб­разный общественный уклад, который поднял человечест­во на небывалую культурную высоту. Город создал новый общественный класс, которому суждено было занять пер­венствующее место в общественной жизни Запада — бур­жуазию. Достигнув экономического преобладания буржуа-

[52]

зия стала и политически господствующей силой и вместе носительницей культуры и знания.

Все это достаточно известно. Не менее известно и то, что историческое развитие России шло совершенно иным путем. Россия не проходила стадии городского хозяйства, не знала цеховой организации промышленности — ив этом заключается самое принципиальное, самое глубокое отличие ее от Запада, отличие, из которого проистекли, как естественное последствие, все остальные. Не зная го­родского хозяйственного строя, Россия не знала и той свое­образной промышленной культуры, которая явилась от­правной точкой дальнейшей хозяйственной истории Запа­да; благодаря этому в России не могла получить значитель­ного развития и та общественная группа, которая на Запа­де явилась главным фактором хозяйственного прогресса, — буржуазия.

Конечно, у нас был свой старинный капиталистичес­кий класс в виде торговцев. Но это было нечто совершенно особое и отнюдь не похожее на промышленную буржуа­зию Запада. Наш торговый капитал уже по самой своей природе не мог создать новой социально-экономической организации, подобной средневековому цеху, и вообще не принес с собой никакой новой культуры. И потому несмотря на прочное место, которое в строе нашего общественного хозяйства занял торговый капитал, у нас не было капита­листической культуры и не было буржуазии в западноевро­пейском смысле слова.

Особое значение имело отсутствие у нас мелкой буржу­азии. В западноевропейском хозяйственном укладе имен­но мелкая буржуазия в течение целого ряда веков играла руководящую роль. Мелкие промышленники и торговцы составляли главную массу городского населения. Именно из их среды и выходили, по преимуществу, люди либераль­ных профессий и вообще представители умственного тру­да. Мелкая буржуазия играла промежуточную роль между высшими классами и народными массами и соединяла все слои населения в одно целое национальной культуры. Крупная буржуазия приобретает существенное значение в хозяйственном строе Запада только с возникновением фаб­ричного производства и до настоящего времени не может вполне оттеснить на задний план мелкую буржуазию. Имен­но мелкая буржуазия, ее культурный идеал, ее исторически

[53]

сложившиеся духовные черты, вкусы и привычки по пре­имуществу определяет собой духовную физиономию обра­зованного человека Запада и в наше время.

Но если у нас не было буржуазии вообще, то в особен­ности не было мелкой буржуазии. Мелкая буржуазия была всецело созданием городского цехового строя, которого Россия даже в каких-либо зачатках совершенно не знала. Крупный торговый капитал у нас имелся налицо — но не было ничего похожего на мелкокапиталистическую про­мышленную культуру Запада. И потому культурный тип русского образованного человека должен был приобрести существенно иные черты, чем культурный тип образован­ного человека Запада.

«Пора прийти к покойному и смиренному сознанию,— писал 60 лет тому назад Герцен, — что мещанство — окон­чательная форма западной цивилизации, ее совершенно­летие. С одной стороны, мещане-собственники, упорно отказывающиеся поступиться своими монополиями, с дру­гой — неимущие мещане, которые хотят вырвать их досто­яние, но не имеют силы на это».

Строки эти в высшей степени характерны. Присмот­ревшись к духовному облику западноевропейца, типичный русский интеллигент Герцен нашел, что всем классам за­падноевропейского общества, несмотря на огромные раз­личия между ними, обще то, что можно назвать «мещанст­вом» — иначе говоря, психические черты мелкого буржуа. Как известно, каждому наблюдателю всего более бросают­ся в глаза в наблюдаемой им новой среде именно те ее особенности, которыми она наиболее отличается от осо­бенностей привычной среды данного наблюдателя. И если русскому интеллигенту западноевропейское общество ка­жется прежде всего «мещанским», то это доказывает, что его собственная среда этими признаками не обладает.

И, действительно, общественная среда, создавшая рус­ского интеллигента, не имела ничего общего с мелкой бур­жуазией Запада. Одним из первых русских интеллигентов был Петр, сознавший необходимость усвоения западноев­ропейского просвещения. Чтобы быть могущественным, государство должно иметь в своем распоряжении образо­ванных людей. Допетровская Русь таковыми не располага­ла. Отсюда возникает чрезвычайно важная задача для госу­дарственной власти — создать кадры образованных людей,

[54]

которые могли бы нести государеву службу. Служба эта была естественной повинностью служилого сословия — дворянства. И вот дворянство, под непосредственным дав­лением правительства, мало-помалу начинает усваивать науку Запада.

Наша интеллигенция первой половины ХIХ века еще всецело дворянская и чиновничья интеллигенция. Образо­ванные классы русского общества в это время почти со­впадают с офицерством и чиновничеством, которыми дер­жалось русское государство. Плата за обучение в средних и высших учебных заведениях была очень невелика; в то же время всякий ,получивший образование, легко приобретал доступ к сравнительно хорошо оплачиваемой государствен­ной службе и, достигая посредством чинов дворянства, приобщался к господствующему сословию.

При таком положении дела масса образованного об­щества должна была сливаться с чиновничеством, и только среди богатого дворянства могли встречаться образован­ные люди, не несшие государственной службы.

Эта дворянская и чиновничья интеллигенция, жившая или службой государству, или получавшая доходы от труда своих крепостных, не могла не сложиться в совершенно иной культурный тип, чем образованные люди Запада, вышедшие из буржуазных классов и тесно связанные с ними всеми своими интересами. С декабристов начинает­ся сознательная борьба русского общества с русским само­державием и все растущее оппозиционно-революционное движение. Его средой было вначале преимущественно бо­гатое дворянство, в котором сосредоточивался к этому вре­мени цвет нашей интеллигенции. Движение декабристов было не совсем чуждо классовой дворянской окраски, но осознанные мотивы его не имели ничего общего с классо­выми интересами дворянства. В лице Пестеля оно выста­вило требование не только политического преобразования Русского государства и отмены крепостного права, но и широкой аграрной реформы на началах права каждого на землю. Трудно сказать, являлась ли земельная реформа Пестеля продуктом его собственного творчества или была заимствована им у современных ему французских и ан­глийских социалистов. Во всяком случае, в лице самого выдающегося из декабристов мы впервые видим русского интеллигента с социальными идеалами, приближавшими-

[55]

ся к социализму.

Несколько позже социализм уже в своем подлинном виде пускает ростки на русской почве. Кружок Герцена — Огарева жадно усваивает учение французского социализ­ма, и социализм начинает в России свою историю, ограни­чивая сферу своего влияния вплоть до самого новейшего времени почти исключительно интеллигенцией. Широкие народные массы не имеют ничего общего с социалисти­ческими увлечениями небольшой кучки интеллигентов; но зато в этой немногочисленной общественной среде гони­мое учение приобретает верных адептов, жертвующих всем на алтаре своей социальной веры.

Почему же социализм нашел себе благодарную почву именно среди русской интеллигенции? Русский интелли­гент быль и остается, как указывал еще Герцен, удивитель­но свободным в культурном отношении существом. На Западе существовала и существует могучая историческая национальная культура, носительницей которой была в новейшее время по преимуществу буржуазия; образован­ные классы Запада еще недавно тесно примыкали по всем своим интересам к буржуазии. Напротив, русский интел­лигент стоял вне влияния буржуазной культуры уже по одному тому, что таковой у нас не было. Что же касается до русской исторической культуры, выразившейся преиму­щественно в создании огромного деспотического государ­ства, то вражда к этой культуре есть одна из характерней­ших черт русского интеллигента, восставшего на русское историческое государство, и в течение уже многих поколе­ний ведущего с ним борьбу. Борьба эта, требующая огром­ного напряжения духовных сил, требует и энтузиазма, и таковой дается только верой в определенный социальный идеал. Что же могло явиться таким идеалом для русского интеллигента? Идеал либерализма уже давно потерял свою действенную силу и ни в ком энтузиазма не вызывает; уже давно никто не верит, что политическая и гражданская свобода, как бы широка она ни была, могла, сама по себе, привести к удачному разрешению социальных вопросов нашего времени и общему благополучию. Идеал мощного национального государства не мог находить ни малейшего отклика в душе интеллигента, ведущего с этим самым го­сударством упорную борьбу. Таким образом, только для идеала социализма душа русского интеллигента была от-

[56]

крыта. Будучи культурно совершенно свободен, русский интеллигент, в лице своих руководящих представителей естественно прилепился духом к тому социальному идеалу, который обещает всего более в смысле улучшения условий общественной жизни. Западноевропейцу не приходилось выбирать для себя мировоззрение и социальный идеал; он получил их в готовом виде из окружающей его социальной среды. Напротив, русский интеллигент оторван от своей исторической почвы и потому выбрал себе тот социальный идеал который казался всего более обоснованным с раци­оналистической точки зрения. Таким космополитическим, сверхнациональным и сверхисторическим идеалом явля­ется социалистический идеал.

На Западе линия общественного развития направляется сознательной борьбой классов за свои классовые интере­сы. Все классы населения принимают участие в полити­ческой жизни и стремятся подчинить своим интересам государственную власть. На почве этой борьбы возникает внутри каждого класса сильное чувство классовой соли­дарности, побуждающее каждого отдельного представите­ля класса не только за страх, но и за совесть отстаивать интересы своего класса. Каждый класс имеет своих убеж­денных, искренних идеологов, бескорыстно увлеченных красотой того культурного типа, выразителем которого является данный класс. И это увлечение вполне понятно, так как всякая мощная историческая культура имеет свою особую, специфическую, незаменимую прелесть и красо­ту, свой собственный аромат.

Вполне понятна психология потомка крестоносцев, погибавшего во Франции в эпоху террора за монархию и католическую веру. Точно также огромные культурные заслуги буржуазии объясняют идейную преданность буржу­азным идеалам среднего западноевропейца. Культурные традиции каждого класса настолько могущественны, что только исключительные личности находят в себе силы их порвать.

Совсем иное мы видим в России. Масса общества совсем не жила политической жизнью; господствующие классы не нуждались в борьбе за свои интересы, так как эти интересы достаточно охранялись правительственной властью. Отсюда слабость классовой солидарности. А об-

[57]

щий низкий уровень культуры препятствовал идеализации классового типа. Благодаря этому люди господствующих классов русского общества были гораздо менее связаны культурными традициями и интересами своих классов, чем на Западе. На Западе социализм уже давно стал реальной и очень серьезной угрозой интересам господствующих клас­сов. С социализмом ведет борьбу не только западноевро­пейское государство, но прежде всего само общество в лице руководящих классов. Напротив, в России вплоть до но­вейшего времени, имущие классы не имели ровно ника­кого основания опасаться какого-либо реального ущерба своим интересам от социализма, не переходившего за пред­елы интеллигентской идеологии; не привыкнув к идеоло­гической защите своих интересов, не имея классовой орга­низации и не нуждаясь в ней, они не могли дать никакого духовного отпора идеям социализма, овладевшим умами отдельных представителей дворянской интеллигенции. И потому мы наблюдали в России странное, с западноевро­пейской точки зрения, зрелище революционного социа­лизма, распространившегося в среде интеллигенции гос­подствующего дворянского класса. Декабристы были пер­выми такими революционерами из дворянства и даже, по преимуществу, высшего, богатого дворянства. Но они еще были чужды в своей массе социалистических идей. Затем, со времени Герцена и Белинского, социализм становится излюбленным мировоззрением нашей оппозиционной ин­теллигенции, сохранявшей, вплоть до 60-х годов, дворян­ско-чиновничий характер.

Однако, пока классовый состав нашей интеллигенции не испытал существенного изменения, социалистическим увлечениям была доступна лишь ничтожная часть наших образованных людей. Мало-помалу, состав нашей интел­лигенции изменяется — в 60-е годы в нее вливается широ­кой волной «разночинец». «Разночинец», вышедший из среды «народа», испытавший на себе весь гнет нужды и не обладавший никакими наследственными имениями и ка­питалами, становился социалистом без всякой внутренней борьбы с самим собой. И вот, начиная с 60-х годов, соци­ализм становится в России мировоззрением широких групп интеллигенции.

Рецепция социализма интеллигентом-разночинцем про­изошла с большой легкостью в силу целого рада благопри-

[58]

ятствовавших этому условий. Разночинец вышел из «наро­да», не терял с ним связи, и потому «народолюбие» явля­лось такой же его естественной чертой, как «буржуазный дух» западноевропейца. Будучи народолюбив, разночинец в то же время, как человек книжный и не занимающийся хозяйственной деятельностью (учитель, врач, земский слу­жащий, журналист и т.д.), был непрактичен и прямолине­ен. Главное же, он был проникнут революционным духом и относился с величайшим отвращением к историческим формам русской жизни, среди которых он чувствовал себя решительным отщепенцем. Так сложился тип русского интеллигента-отщепенца, которого С. Л. Франк в «Вехах» остроумно определяет, как «воинствующего монаха ниги­листической религии земного благополучия».

«Кучка чуждых миру и презирающих мир монахов,— говорит тот же автор о русских интеллигентах, — объявля­ет миру войну, чтобы насильственно облагодетельствовать его и удовлетворить его земные, материальные нужды. Все одушевление этой монашеской армии направлено на зем­ные, материальные интересы и нужды, на создание земно­го рая сытости и обеспеченности; все трансцендентное, потустороннее и подлинно религиозное, всякая вера в аб­солютные ценности есть для нее прямой и ненавистный враг».

В этом есть несомненная доля истины: конечно, рус­ский интеллигент-социалист борется за земные, здешние, а не потусторонние блага; конечно, его религиозное во­одушевление питается не трансцендентными мотивами. Напрасно только С. Л. Франк говорит о «насильственном» облагодетельствовании мира — огромное большинство че­ловечества отнюдь не считает удовлетворение «земных, ма­териальных нужд» такой ничтожной и пустой вещью, как наш идеалистический философ. Поэтому, стремясь сде­лать людей сытыми, социалисты-интеллигенты находятся в полном согласии с пожеланиями большинства и, значит, в насилии над ним не нуждаются.

Когда-то П. Б. Струве объявил русскую интеллиген­цию в социологическом смысле «quantite, negligeable». Те­перь авторы «Вех» видят в интеллигенции огромную и при­том гибельную для России силу. «Худо ли это или хорошо, говорит С. Н. Булгаков, — но судьбы Петровой Рос­сии находятся в руках интеллигенции»; если интеллиген-

[59]

ция не изменит своего духовного облика, то «в союзе с татарщиной, которой еще так много в нашей государствен­ности и общественности, погубит Россию». В чем будет заключаться «гибель России» —ни С. Н. Булгаков, ни дру­гие авторы «Вех» не поясняют. По-видимому, эту гибель они усматривают в распадении русского государства как естественном результате торжества революции, которую они признают всецело созданием интеллигенции.

Однако положение является не совсем безнадежным, и авторы «Вех» призывают интеллигенцию к покаянию и исправлению. Основная ошибка интеллигенции, как пояс­няется в предисловии к «Вехам», заключается в непризна­нии того, что «внутренняя жизнь личности есть единствен­ная творческая сила человеческого бытия и что она, а не самодовлеющие начала политического порядка, является единственно прочным базисом для всякого общественного строительства. С этой точки зрения, идеология русской интеллигенции, всецело покоящаяся на противоположном принципе — на признании безусловного примата общес­твенных форм — представляется внутренне ошибочной и практически бесплодной». Исходя из этого убеждения, ав­торы «Вех» рассчитывают на возможность возрождения интеллигенции к новой жизни: интеллигенции,— говорит П. Б. Струве,— необходимо пересмотреть все свое миросо­зерцание и в том числе подвергнуть коренному пересмотру его главный устой — социалистическое отрицание личной ответственности... С вынутием этого камня — а он должен быть вынут — рушится все здание этого миросозерцания. При этом самое положение «политики» в идейном круго­зоре интеллигенции должно измениться. С одной сторо­ны, она перестанет быть той изолированной и независи­мой от всей прочей духовной жизни областью, которой она была до сих пор. Ибо в основу и политики ляжет идея не внешнего устроения общественной жизни, а внутреннего совершенствования человека. А, с другой стороны, гос­подство над всей прочей духовной жизнью независимой от нее политики должно кончиться».

Итак, коренная ошибка интеллигентского миросозер­цания найдена, и интеллигенция должна усвоить новую, неизвестную ей истину, открытую авторами «Вех» и явля­ющуюся «их общей платформой» — «признание теорети­ческого и практического первенства духовной жизни над

[60]

внешними формами жизни». Но, Боже мой! до какой степени эта «истина» не нова, до какой степени избит этот аргумент неизменно выдвигавшийся во все времена противниками общественных реформ. Можно было думать, что мы уже переросли старый спор на тему о том, что важнее — улучшение внешних форм общественного устройства людей или духовное развитие самого человека, иначе говоря, общественные реформы или самосовершенствование человеческой личности. Ничего не может быть бесплоднее и бессодержательнее этого спора, основанного на разрывании и противопоставлении друг другу вещей, в действительности неразрывно связанных между собой и взаимно обусловливающих друг друга. В этом споре предполагается, что общественные формы и человеческая лич­ность представляют собою две совершенно независимые друг от друга социологические категории, причем сторон­ники примата общественных форм утверждают, что личность создается общественными формами, сторонники же противоположного взгляда — что общественные формы создаются личностью. Обе стороны одинаково правы и неправы — « личность» и «общественные формы» обуслов­ливают и определяют друг друга. Уровень развития лич­ности обусловливает собой строй общежития — так напри­мер, совершенно невозможно представить себе каких-ни­будь бушменов или австралийских дикарей живущими политической жизнью англичан — имеющими парламент, колониальную империю и пр. Но, с другой стороны, совершенно ясно и то, что общественные формы определяют собой уровень развития личности; совестно и доказывать подобные труизмы. Неужели авторы «Вех» серьезно думают, что, например, уровень просвещения нисколько не влияет на высоту развития личности? А разве распространение просвещения в данном обществе не находится в связи с «внешними формами жизни» и т.д. По мнению П. Б. Струве, в основу политики должна лечь «идея не внешнего устроения общественной жизни, а внутреннего совершенствования человека». Итак, политика не должна, прежде всего) стремиться к «внешнему устроению общественной жизни!» Но разве это будет политика, а не ее упразднение.

Впрочем, относятся ли сами авторы «Вех» серьезно к тому, что они объявляют своей «общей платформой»? По

[61]

отношению к П. Б. Струве это подвержено большому со­мнению. По его мнению, русской интеллигенции предсто­ит уничтожение, она должна «перестать существовать, как некая особая культурная категория». А это произойдет по­тому, что «в процессе экономического развития интелли­генция «обуржуазится», т. е. в силу процесса социального приспособления примирится с государством и органичес­ки-стихийно втянется в существующий общественный ук­лад, распределившись по разным классам общества. Это, собственно, не будет духовным переворотом, а именно лишь приспособлением духовной физиономии к данному соци­альному укладу. Быстрота этого процесса будет зависеть от быстроты экономического развития России и от быстроты переработки всего ее государственного строя в конститу­ционном духе».

Итак, с одной стороны, «первенство духовной жизни над внешними формами жизни», с другой же — «приспо­собление духовной физиономии к данному социальному укладу». С одной сторон», политики должна отказаться от «идеи внешнего устроения жизни», с другой же стороны, это самое «внешнее устроение жизни» должно изменить духовный облик интеллигенции в желательном смысле! Может ли внутреннее противоречие и непоследователь­ность своим собственным отправным посылкам идти даль­ше?

Итак, П. Б. Струве не совсем забыл свои марксистские увлечения и по-прежнему возлагает свои главные надежды на «экономическое развитие России». Примат же «духов­ной жизни над общественными формами» играет роль не­которого инородного тела в системе воззрений нашего ав­тора — и мы вряд ли будем к нему несправедливы, если придадим гораздо больше значения его призыву к буржуаз­ному перерождению русской интеллигенции, чем к ее внут­реннему духовному очищению. На последнее бывший ре­дактор «Освобождения», прошедший реалистическую шко­лу Маркса, вряд ли может возлагать такие надежды, как г. Гершензон, для которого русская интеллигенция есть только «кучка искалеченных душ», «сонмище больных, изолиро­ванных в родной стране». П. Б. Струве теперь прекрасно знает, что русская интеллигенция представляет собой ог­ромную общественную силу, созданную условиями исто­рического развития России, и что изменение духовного

[62]

облика интеллигента возможно лишь, как результат изме­нения общественных форм русской жизни.

Более полувека тому назад гениальный русский интел­лигент, ознакомившись со строем жизни западноевропейца, был поражен «мещанством» всего его жизненного ук­лада. «Мещанство» было наиболее ненавистно Герцену как выражение смерти духа при внешней сытости и довольст­ве. В отсутствии «мещанства» Герцен видел самую сущес­твенную отличительную черту и самое существенное пре­имущество русского интеллигента перед образованным человеком Запада. П. Б. Струве готов признать, что русско­му интеллигенту чуждо мещанство, но в этом он и видит все несчастие, возлагая надежды именно на усвоение интеллигентом мещанства. В самом деле, не должно ли развитие капитализма привести к тому, что и русский ин­теллигент «обуржуазится», проникнется мещанским духом и, таким образом, утратит свои черты воинствующего мо­наха, столь антипатичные авторам «Вех»?

И это, действительно, центральный вопрос будущности нашей интеллигенции. Если духовный облик русского ин­теллигента испытает глубокое внутреннее перерождение, то только в силу изменения социального уклада России, а отнюдь не под влиянием самопроизвольного внутреннего творчества человеческой личности. И многое, по-видимо­му, говорит в пользу прогноза Струве. Среди самой интел­лигенции, в особенности среди марксистов, убеждение в неизбежности предстоящего буржуазного перерождения интеллигенции очень распространено. При этом обыкно­венно ссылаются на пример Запада. На Западе образован­ные классы, по обычному мнению, тесно примыкают к буржуазии и составляют ее нераздельную часть; по мере усвоения Россией западноевропейских общественных форм следует того же ожидать и относительно России.

Вопрос этот, как я сказал, имеет огромную важность Для всего нашего будущего. И мне кажется, упрощенное марксистское решение его, которое усваивает безо всякой критики и Струве, малообоснованным.

Прежде всего, действительно ли на Западе нет ничего аналогичного нашей интеллигенции? Правда, большинст­во представителей образованных классов западноевропейского общества сравнительно с нашими интеллигентами кажутся проникнутыми буржуазным духом. Вопрос однако

[63]

заключается в том, в каком направлении изменяются ду­ховные черты образованных классов Запада под влиянием хода исторического развития.

Как известно, слово «интеллигенция» вошло в особен­но широкое употребление именно в России. П. Д. Боборыкин приписывает себе введение его в обиход нашего язы­ка, причем для нашего словоупотребления характерно, что термин «интеллигенция» обычно употребляется у нас для обозначения не столько определенной социально-эконо­мической, сколько социально-этической категории. Под интеллигенцией у нас обычно понимают не вообще пред­ставителей умственного труда («мыслящий пролетариат», как определял разночинную интеллигенцию Писарев), а преимущественно людей определенного социального ми­ровоззрения, определенного морального облика. Интел­лигент — его «критически мыслящая личность» в смысле Лаврова — человек, восставший на предрассудки и куль­турные традиции современного общества, ведущий с ними борьбу во имя идеала всеобщего равенства и счастья. Ин­теллигент — отщепенец и революционер, враг рутины и застоя, искатель новой правды. И если такое социально-этическое понимание данного термина незаметно слива­ется в общественном сознании с совершенно иным соци­ально-экономическим его пониманием (интеллигенция, как группа представителей умственного труда), то это указыва­ет, что в России «мыслящий пролетариат» или хотя бы руководящие, наиболее влиятельные его представители, в большей или меньшей степени, характеризуются вышеу­казанными моральными чертами.

Напротив, неупотребительность или малая употреби­тельность термина «интеллигенция» на Западе указывала на то, что обычный тип представителей умственного труда в западноевропейском обществе не выделялся особыми чер­тами от других общественных групп. Но в высшей степени характерно, что за последние годы положение изменилось. Во Франции все чаще и чаще говорят об «intellectuels», как