uzluga.ru
добавить свой файл








Лекция Крейга Калхуна «Теории модернизации и глобализации: кто и зачем их придумывал»

17.01.2006


Валерий Егозарьян, руководитель Центра изучения международных отношений Института общественного проектирования: Сегодня в рамках проекта «Русские чтения» выступит один из самых известных ученых США профессор Нью-Йоркского университета Крейг Калхун на тему «Теории модернизации и глобализации. Кто и зачем их придумывал?». Для того чтобы лучше представить профессора Калхуна, я предоставлю слово доктору Дерлугьяну, который является координатором нашего проекта «Русские чтения» в США. Прошу, Георгий.

Георгий Дерлугьян: Спасибо.

Предки Крейга Калхуна прибыли из Шотландии в Америку триста лет назад. Один из его предков разработал накануне Гражданской войны в Соединенных Штатах известную теорию (или печально известную теорию) о том, что рабство преодолевает отчуждение труда и капитала, и поэтому оно должно быть сохранено. За это у них отобрали плантацию. С тех пор семейство Калхун было в основном в священнослужении.

И, как часто бывает в современности, потомки священников становятся учеными. Профессор Калхун первоначально работал в Оксфорде, он специалист по Китаю. Но также он сыграл очень большую роль не просто как человек, который создавал идеи, но и как человек, который их распространял.

Многие из вас, конечно, знают имя французского социолога Пьера Бурдье, который стал всемирно известен после того, как попал на американский англоязычный рынок. Первые переводы были сделаны как раз при помощи профессора Калхуна. Это был его близкий друг. Также, не столь близки, но, как говорят в России, из одной «тусовки» — Деррида, Фуко.

В 1999 году профессор Калхун был приглашен возглавить американский совет по исследованиям в социальных науках.

Многие из нас знают его как грантодателя по аббревиатуре SSRС. Что это такое?

Совет был создан в 20-е годы, как координационный орган тогда появившихся, говоря по-русски, «олигархических фондов» (фонды Рокфеллера, Карнеги, Форда), который собирал деньги, использовавшиеся для финансирования научно-исследовательских программ. Таким образом, сегодня Совет по общественным наукам, прежде всего, формулирует политику: они решают, под что давать гранты.

С одной стороны, они берут деньги у американских олигархов или их потомков в третьем-четвертом поколении. С другой стороны, они распределяют целевые гранты государственных фондов в американской и мировой научной среде. Среди этих проектов была разработка теории модернизации в 1958 году.

Теория была, по сути, очень похожа на теорию развитого социализма. Это был американский вариант развитого социализма. Идеальный вариант общества будущего, к которому следует стремиться. Об этом, собственно, мы и просили рассказать профессора Калхуна.

Но, как я пытался донести до вас, его интересы и сам жизненный опыт намного шире. Поэтому я надеюсь, что у вас возникнут вопросы «за пределами» лекции. А теперь с большим удовольствием я представляю профессора Калхуна.

Крейг Калхун: Добрый вечер. Спасибо, что вы пришли.

Я хочу особенно поблагодарить журнал «Эксперт» и Институт общественного проектирования за то, что они меня сюда пригласили.

Моя задача сегодня — рассказать вам о глобализации. Под этим термином я имею в виду не только реальность, которая существует на международном уровне, но также и теорию, которая призвана ее объяснять. Я постараюсь вам рассказать, каким образом теория глобализации отражает те реалии, которые возникают на мировом уровне. Но прежде чем я начну говорить о современности, давайте немножко поговорим об истории. Исторический контекст важен по той причине, что сейчас наблюдается тенденция принимать последние теории, которые порой бывают весьма далеки от реальности.

В частности, я собираюсь рассказать о том, как вопросы социальной интеграции соотносятся с процессами глобальной конкуренции за власть и экономическое благосостояние. И какую роль здесь играют ошибочные представления, которые были встроены с самого начала в теорию модернизации и сегодня возникли опять.

Это не просто критика теории модернизации. Проблема в преодолении некоторых вопросов, которые по-прежнему остаются не только без ответа, но и без внимания.

Позиция неолиберального детерминизма, основанного на рыночной воле индивида, либо на сугубо культурологических построениях (таких как у Сэмюэля Хантингтона), совершенно не отражает того, что сейчас происходит на глобальном уровне. Однако они воспроизводят очень похожие проблемы, которые возникали с теориями модернизации сорок лет назад. Эти теории дают вам некий ключ, который открывает, казалось бы, все двери. В действительности, открывая некоторые двери, они даже не замечают существование других. И общая тенденция профессуры — это создавать теории, которые существуют лишь в одном измерении и отрицают другие измерения.

Глобализация, конечно же, это — реальность. Вы видите все эти потребительские товары, гонку между машинами разных стран, которые пытаются захватить место на улице. Но есть также и движение против глобализации. Это не значит, что перед нами стоит выбор — глобализация или отсутствие глобализации. Выбора такого типа не существует.

Повторяю, глобализация — это реальность. Единственный доступный нам выбор — это какого рода глобализацию стоит принять. Следствием этого становится необходимость выбора институтов, способных управлять глобализацией.

Сказать «глобализация» — вовсе не означает объяснить что-либо. Когда люди упоминают глобализацию, они обычно говорят о каких-то трендах, которые в силу исторической закономерности двигают мир в некоем направлении.

Скажем, в Западной Европе один из основных аргументов за ее интеграцию — это то, что глобализация ставит западноевропейцев перед необходимостью конкурировать на мировых рынках эпохи глобализации. Конечно, нельзя отрицать, что здесь существует доля правды. Безусловно, конкуренция на мировых рынках — реальность. Ловушка здесь в том, что существует не одна глобализация.

Нет единичной глобализации. С окончанием «холодной войны» возник некий дискурс, который описывает глобализацию как единое явление, которое происходит одновременно во всем мире. Это означает, скорее, некую стандартизацию всего мира.

В Америке некоторые публицисты пишут о «макдоналдизации» мира. Макдоналдс открывается везде. И, конечно же, совершенно очевидно, что происходит мировая стандартизация, и марки известных потребительских товаров проникают в самые разные страны мира. Но это вовсе не означает, что глобализация происходит одинаково в разных странах.

Более того, капитализм не является единым явлением. Капитализм очень сильно зависит от того, как организованы его несущие институции. Скажем, в России капитализм организован вовсе не как в Соединенных Штатах: нет такого фондового рынка, который организует капиталистические инвестиции. В Китае капитализм организован совсем по-другому. Есть очень важное отличие в том, как организуются фондовые рынки. И это институциональный выбор. Можно сделать фондовый рынок центральным учреждением для капитализма, но можно опираться и на другие институты. Скажем, могут быть другие типы законодательства о банкротстве. Также в разных странах может отличаться законодательство о труде.

Это вопрос выбора, поскольку законы создают люди.

Например, как должны быть организованы капиталистические корпорации? Это не вопрос, который предполагает ответ «да» или «нет». Это вопрос, который подразумевает очень сознательный выбор компетентной теории.

Я не собираюсь здесь говорить о каких-то деталях корпоративного права, просто я хотел указать на то, что единый рынок капиталистического обмена, существующий на глобальном уровне, тем не менее, организуется в разных странах по-разному, поскольку существуют различные институциональные ландшафты.

Да, существуют единые для всего мира стандарты. Но также существуют и различные местные институциональные договоренности о том, как регулировать рынки на местном уровне, даже как защищать национальный суверенитет перед лицом глобальных рынков.

Риторика глобализации очень часто используется в идеологической форме, центральным понятием которой является утверждение о том, что существует некая объективная реальность на мировом уровне, на которую все обязаны реагировать. Но сама реальность не единична. И менее тем одинаковыми могут быть ответы, поскольку люди принимают собственные решения о том, как реагировать на реальность.

Прежде всего, я собираюсь напомнить (поскольку идеология сегодня затмевает этот факт): глобализация — вовсе не новая вещь. Глобализация существует уже несколько столетий. Она началась не с концом коммунизма и не с введением хедж-фондов на фондовых рынках.

Это важно для того, чтобы пояснить, что открытие учеными глобализации вовсе не является объективным открытием некоей реальности, как, скажем, открытие химиками нового элемента в природе. Тот факт, что еще до наступления современного этапа ускорения международных обменов уже существовали какие-то учреждения, скажем, Международный валютный фонд, Всемирный банк, надо объяснять, учитывая, скажем, что в 60-ые годы произошел отказ от золотого стандарта.

Глобализация возникла исторически конкретной траекторией, которая принадлежит к эпохе современности или, как ее еще называют, модерна.

В середине XIX века люди ничуть не меньше осознавали, что капитал начинает двигаться с огромной скоростью через национальные границы, стирая отличия между регионами.

По сей день, кстати, не удалось ввести полностью стандартизацию мира: колеи железных дорог различны в разных странах или, скажем, электрические розетки остаются разными в разных странах мира. Но глобализация, безусловно, является фактом, если мы под ней имеем в виду создание все более тесных переплетенных сетей взаимодействия и усиление конкуренции на мировых рынках.

Мы можем говорить, скорее, о том, что в 1980-ые годы произошло завершение глобализации, что капитализм распространился в самых дальних уголках мира. И, конечно же, в этом смысле она связана с окончанием «холодной войны». Тем не менее, ни в коем случае мы не должны впадать в ошибку игнорирования конкретных исторических путей, которыми возник первый, второй и третий мир, роли, которую в этом сыграла некогда русская революция и то, как был создан миропорядок «холодной войны». Для того чтобы понять, что такое глобализация сегодня, мы не должны думать, что это просто стирание национальных отличий и создание некоего унифицированного однообразного мира.

Позвольте мне теперь сказать несколько слов о траектории глобализации, после этого я вернусь к идее модернизации.

Когда мы говорим о глобализации, как и во времена модернизации сорок лет назад, подразумевается некий эволюционный процесс, в котором все двигается вперед по стадиям прогресса. Однако в современной истории существуют некие тенденции, которые могут развиваться, но могут и не развиваться. Самое главное — это возникновение международной системы государств, через существование которой и развивалась глобализация. И государства продолжают оставаться важнейшим несущим агентом глобализации.

Посмотрите на политическую карту мира. Мир покрыт различными голубыми и серыми пятнами, вся карта покрыта государственными границами. Возникновение государств и распространение государственной власти абсолютно на все уголки мира уже является результатом глобализации. Точно также прибытие рынков во все уголки планеты — это тоже глобализация. Государство всегда было центральным институтом глобализации.

Нельзя сказать, что государства возникли прежде глобализации, и потом глобализация начала их стирать. Государства — и в первую очередь западные — и создали мировой капиталистический рынок несколько столетий назад.

Другая важнейшая тенденция — это концентрация капитала. Не просто возникновение капитализма, а создание, прежде всего, громадных корпораций, которые обеспечивают преемственность управления капиталом, даже после смерти конкретного владельца.

Безликие, бюрократически организованные корпорации, которые владеют инвестиционным капиталом, существуют уже более столетий. Эта тенденция не могла развиваться сама по себе, она должна была быть обеспечена институциональными государственными действиями, дополнительными корпоративными ресурсами, как маркетинг, например. Очень ошибочно считать, что экономика существует сама по себе. Экономика невозможна без власти, которая обеспечивает базовые условия для существования капиталистических рынков.

Ну и, наконец, это, конечно, транспорт. Без транспорта не может быть глобализации.

Конечно, теперь мы видим, что существует некая базовая реальность, которая является фактом. Произошло массовое развитие государств во всем мире, мир сейчас охвачен рынками, происходят огромные движения людских миграционных потоков, но также транспорт, концентрация капитала — это все факты.

Более того, в последние двадцать лет глобализация приняла новые формы и значительно ускорилась. Не просто обмен и торговля, но и производство становится все более глобализированным.

Необходимо помнить то, что описывает, скажем, Бродель: в течение предыдущих трехсот-четырехсот лет мировая экономика была, прежде всего, торговой экономикой. Сегодня она все более и более производительная.

Это, конечно же, изменения, которые ускорились в последние двадцать лет, но это вовсе не означает, что эти изменения не происходили ранее. Они ускорились, но они уходят корнями гораздо глубже в историю. Строительство государств, строительство рынков, ускорение обменов, транспортная инфраструктура, миграция — это все основные тренды эпохи современности. Однако различные версии теории глобализации описывают эти тенденции с той или иной степенью аккуратности, достоверности.

Но я бы хотел для того, чтобы пояснить, откуда возникают предвзятости и односторонности в этих теориях, теперь вернуться назад к теории модернизации.

Во-первых, современные объяснения глобализации очень серьезно недооценивают роль государства. Это очень видно на примере России, где встает вопрос, должно ли государство быть слабее или сильнее. Но этот вопрос также стоит во многих других странах мира. Дебаты продолжаются, но, на мой взгляд, вполне очевидно, что вопрос о силе или ослаблении государства вовсе не решен. И, тем более, не факт, что глобализация непременно должна сопровождаться ослаблением государства.

Во-вторых, национализм вовсе не преодолен и вовсе не уходит в прошлое. Глобализация во многом порождена национализмом.

В-третьих, большинство теорий основано на представлении о свободном от неравенства, борьбы и трений рынке. Это, конечно же, не так. Очевидно, что все теории глобализации являются конкурентными продуктами. Они все конкурируют за то, чтобы занять место, которое освободилось после распада теории модернизации, появившейся в конце 50-х годов. Это был первый вариант теории глобализации.

Вы должны понять, что не было одной теории глобализации. Точно так, как не было одной теории модернизации. Существовали различные теории, и они конкурировали между собой, были модными какое-то определенное время. Мода развивалась волнами: была волна моды на «конец истории», была волна моды на «столкновение цивилизаций».

Я вовсе не призываю вернуться к пятидесятым или шестидесятым годам, поскольку теория модернизации вовсе не была совершенна. Но, по крайней мере, в те времена теоретики отдавали себе отчет в том, что существует взаимодействие между государственной властью, экономикой и идеологией.

Я немножко расскажу про то, как создавалась теория модернизации. Я хочу, чтобы вы поняли на этом примере, что социальная теория — это вовсе не данная реальность, которая где-то существует и которую кто-то открыл. Это — конкуренция между различными школами, конкуренция за общественное внимание и политическое влияние, за ресурс в академической среде. Пояснив, как создаются теории, я попробую вернуться в наши дни и пояснить, что происходит сегодня.

Где-то в 50-е годы люди начали осознавать, что существуют современные и отсталые страны. Вот тогда люди начали считать, что есть традиционные страны, где есть некая устоявшаяся веками иерархия рангов и статусов. И есть более динамичные демократичные страны. Стали говорить, что есть страны, существующие в ХХ веке, и есть страны, которые остались в Средних веках, они — в прошлом. Возник вопрос: а как привести отсталые традиционные страны в современный мир?

Это было основано на той аксиоме, что правительства и народы так называемых традиционных стран должны будут принять с энтузиазмом теоретические предсказания и политические предписания, которые дают им ученые из Гарварда, Оксфорда или Беркли. Поскольку считалось, что все они должны хотеть стать современными, все должны достичь уровня развития современного мира, это вытекало из самой постановки вопроса — из дихотомии между традиционным и современным миром. Но что такое традиция? Скажем, русская традиция — это совсем не то, что традиция в Африке. Традиция — это просто устоявшийся образ действия, который унаследован от предков. Но у разных людей разные предки. Таким образом, можно было бы сказать, что понятие современности, понятие модерна означало, что множество различных традиций, унаследованных из прошлого, должны быть сведены воедино и преодолены единой цивилизацией современности.

В качестве критики впоследствии возникли теории «многочисленных современностей».

В 60-е годы Шмуэль Айзенштадт в Израиле, Чарльз Тейлор в Америке (впрочем, было много других) предложили понятие «множественных современностей», «множественных модернов». Возникло, например, представление, что существует исламская современность. И это вовсе не противоречие в терминах (потому что, скажем, Запад создал для себя западную современность).

Если вы достаточно подробно сравните западноевропейский и американский вариант капитализма, вы увидите, что уже там существует довольно серьезное отличие. Так почему не могла бы существовать исламская современность?

Касательно модернизации очень важно понять, что это — американская теория, которая возникает именно после победы во Второй мировой войне. Это был проект американской либерально-центристской интеллигенции. Идея заключалась в том, что теория модернизации должна распространиться из Америки, прежде всего, на Западную Европу, где она разрабатывается, хотя развивается в Соединенных Штатах; она должна быть принята в других странах. Конечно, я имею к этому отношение, но не личное: я был слишком молод в те времена. Но центральным агентством по разработке теории модернизации был Совет по социальным наукам. То есть, это были мои предшественники на моем посту президента и многие из старших сотрудников моего учреждения.

Прежде всего, откуда берется теория модернизации?

Это аксиома, что американцы и западноевропейцы не несут никакой ответственности за нацизм. «Нацизм — это вообще не наша проблема: нацизм — это было традиционное движение, нехорошее средневековое атавистическое движение, которое возникло откуда-то из прошлого». Надо было отделить Запад от нацизма. Нацизм вырос не из современности, мы не имеем ничего общего с нацизмом. И, более того, следующий шаг — нацизм очень похож на сталинизм, на прочие тоталитарные режимы, которые мы находим дальше и дальше на Восток от нас. Это другие, — это не мы.

Таким образом, модернизация возникает, как идеология победителей с Запада. Победившие державы Запада на пике своего успеха смотрели на остальной мир, как на мир, который необходимо довести до уровня гражданского общества, до уровня демократии, существующей на Западе. И, конечно же, поэтому надо было отрицать западное и вполне современное происхождение нацизма. Огромные усилия ушли на то, чтобы доказать, что нацизм является аберрацией, что он ничего общего не имеет с современностью, что, конечно же, не так.

Указывая на первую половину ХХ века, эти теоретики говорили: видите, как усиливается рациональность. При этом никто не говорил о кошмарах Первой мировой войны или о позорном и травматическом опыте Великой депрессии.

Конечно, сыграла свою роль и проблема деколонизации в третьем мире.

После Второй мировой войны колониальные страны начинают получать независимость. И встает вопрос, как интегрировать их в мировой порядок. Модернизация предлагает для этого программу. Конечно, уже есть такие учреждения: Всемирный банк, Организация Объединенных Наций. Более того, существуют частные фонды, скажем, Фонд Форда, который выделяет огромные деньги на то, чтобы создавать теорию модернизации. Это очень серьезно, поскольку так создается довольно значительное количество рабочих мест для экспертов, которые работают не только на Западе, но теперь едут в качестве советников правительств в страны третьего мира.

Это также момент огромного оптимизма: все плохое, что было в прошлом, кончилось в 1945 году, теперь мы вступили в совершенно новую эру. Но, конечно, есть еще одна проблема, которую надо было объяснить.

Существовал Советский Союз, шла «холодная война». Поэтому нужна была дополнительная теория, способная объяснить, «кто хорошие парни в этом мире, а кто — негодяи». У Советского Союза была собственная теория о том, кто современный, было представление о своей альтернативной современности, об альтернативном модерне социализма. И я думаю, что этим и объясняется то, что некоторые из западных идеологов модернизации (такие как Талкотт Парсонс) так легко воспринимались постсоветскими, российскими интеллектуалами: структурно это было очень похоже на те теоретические построения, которые создавались в Советском Союзе в 50–60-е годы. Дальше из этого уже можно было развивать «подтеории», можно было психологически измерять, скажем, насколько современны менталитеты тех или иных народов. На международный уровень никто не обращал внимания.

Во времена становления теории модернизации все страны измерялись сугубо по своим собственным меркам, каждая страна была независимым объектом анализа. И поэтому она предполагает, что существуют свои внутренние динамики уровня развития каждой страны, которые не имеют ничего общего, их не касаются миросистемные тренды.

Предполагалось, что каждая страна находится на большем или меньшем расстоянии от благосостояния Соединенных Штатов и Великобритании. При этом также постулировалась гипотеза, что уровень развития и благосостояния зависит от того, насколько созрело население страны. Если население созрело психологически и социально, то оно уже сможет организовать свои дела так, чтобы достичь того же экономического уровня, который существует в англоязычных странах.

Никто даже не думал о том, что в мировой экономике может быть ограниченное число выгодных ниш, в которых и возможно существование столь эффективных экономик. Что существует мировой рынок, на который необходимо пробиваться, и который уже занят. Таким образом, проводилась важнейшая увязка между либерализмом, личным индивидуализмом, секуляризмом и свободными рынками. Теория того времени утверждала, что все должно прийти одновременно, что не может быть одного без другого. Более того, она рассматривала явление институтов, существующих в англоязычных странах, как необходимое условие современности. Теоретики отказывались рассматривать такие учреждения и исторические тренды как возникшие в особых условиях этих стран.

Я немножко отойду от этого абстрактного теоретического тона и буду просто рассказывать про людей, которые создавали эту идеологию.

Талкотт Парсонс. Известнейший теоретик, сын евангелического проповедника. Надо понимать, что значительная часть профессоров, которые создавали теорию модернизации, вышли из религиозных священнических семей. Это было первое поколение «секулярных интеллигентов».

Парсонс сам собирался стать священником, и он глубоко верил в то, что социальная наука должна нести истину в мир. Когда он пришел в Гарвард, он считал это своей миссией. Когда я впервые увидел Парсонса, я был поражен тем, что он лопоухий и низенький. Мне казалось, что это должен быть гигант.

Эдвард Шилз, другой известный американский социолог. Эдвард Шилз был евреем и имел пролетарское происхождение, но впоследствии ему удалось выработать в себе аристократический оксфордский акцент и манеры британского лорда путем обучения в Оксфорде и в университете Чикаго.

Парсонс и Шилз — это, пожалуй, два самых известных основателя этой школы, рожденные в 1910-е годы. Они сформировались как ученые перед Второй мировой войной. Обратите внимание, практически никто из них не воевал, они служили во время войны в разведке и в аналитических отделах. Их задачей было анализировать ход борьбы с Германией и Японией.

После войны общая служба в Вашингтоне в бюрократических структурах объединяет их, и они начинают задумываться над тем, как после войны с победой Соединенных Штатов мощь американского государства должна быть преобразована в долгосрочное господство.

Сюда же мы можем добавить антрополога Клиффорда Гирца (Geertz), одного из учеников Талкотта Парсонса, Гэбриэла Алмонда, известного политолога, Сиднея Верба.

Дальше эта теория развивается уже в Европе такими философами, как Юрген Хабермас. В Лондонской школе экономики чехословацкий эмигрант Эрнст Геллнер начинает развивать европейский вариант теории модернизации.

Парсонс, Шилз и другие создают, таким образом, международное движение.

Однако и Шилз, и Парсонс были специалистами по внутренней политике Соединенных Штатов. Они больше всего знали и заботились об американском обществе. Их горизонт весьма ограничен опытом, многие из этих людей никогда не жили за пределами Соединенных Штатов.

Более того, почти все они выходят всего из нескольких элитных университетов. Большинство — из Гарварда, но также есть выпускники университета Чикаго, Масачуссетского технологического института (MIT).

Теория модернизации развивается очень небольшим числом людей, которые, тем не менее, находятся в элитных университетах.

Скажем, экономист Уолт Ростоу начинает как социологический критик экономики, поскольку у экономистов не было никакой теории развития. Он создает свою собственную, похожую на марксизм теорию развития, теорию стадий роста, которую он берет у выходца из Восточной Европы Саймона Кузнеца. Что интересно?

С точки зрения теории модернизации неолиберальная шоковая терапия не имела бы никакого смысла. Те старые теоретики сказали бы, что если у вас еще не возникла современная ментальность, современные законодательные институты, современная культура, современные политические партии, ничего у вас не получится. Это была программа, которая имела амбицию видеть социальные процессы взаимосвязанными.

Вы не можете создавать одну часть современности без работы над другими: можно окончить просто катастрофой.

Надо также сказать, что развитие теории модернизации сопровождалось колоссальным развитием страноведения — изучением Восточной Европы, латиноамериканистики, африканистики, Китая, других стран Востока. В Америке мы это называем региональные исследования или страноведение.

Идея страноведения заключалась в том, чтобы выработать позицию Соединенных Штатов по отношению к остальному миру. Как были организованы страноведческие центры, довольно четко видно по тому, как было организовано американское военное командование во время Второй мировой войны, борьба с Японией, с Германией, высадки в других странах мира. Страноведение, таким образом, вытекает прямо из военной мобилизации. То есть, надо понимать, что основа страноведения — военная.

Сыграло свою роль в страноведении и представление о том, что вражеские страны полностью определяются цивилизацией. Пытались доказать, что, скажем, русские настолько отличаются от американцев, что для того, чтобы понять происходящее в Кремле, и для того, чтобы объяснить это как-то американскому правительству, необходимо вникнуть в русскую душу или, даже как тогда говорили, в славянскую душу. Это очень важное положение о цивилизациях — я сделаю вывод позднее.

В 60-е годы, таким образом, возникает теория модернизации, которая сегодня пережила возрождение. Но в 70-е годы теория модернизации подвергается колоссальной критике внутри западных университетов. Она практически была уничтожена.

Но после критики не возникло новой теории, которая смогла бы заменить теорию модернизации. Возникло очень много культурологических теорий, теорий рационального выбора, но ни одна из них не говорит, как может развиваться мир.

Первый удар был нанесен слева. Это были латиноамериканисты — Рауль Пребиш, экономист из латиноамериканского центра ООН, это — леворадикальный экономист Андре Гундер Франк, недавно умерший, и это будущий президент Бразилии Фернандо Энрике Кардозо, в то время влиятельный левый социолог. Эти люди утверждали, что страны Латинской Америки, несмотря на то, что они уже более столетия были независимы и получали колоссальную помощь от Соединенных Штатов, оказались в ловушке отсталости. Они переживают переворот за переворотом, но никак не могут догнать Соединенные Штаты. Теория зависимости говорила, что догнать их невозможно.

Дальше появляется Иммануил Валлерстайн. Валлерстайновская теория миросистемной перспективы возникает, в основном, из французских учений (историка Фернана Броделя, антрополога-марксиста Клода Меесу). Это был такой вариант структуралистского марксизма французского образца, который Валлерстайн попытался соединить с политэкономией и идеями школы зависимости.

Затем приходят критики справа. Это, в основном, неолибералы. Интересно, что неолибералы пробились на Западе только после того, как сумели стать знаменитостями на Востоке. Скажем, Джеффри Сакс был почти никому не известен в Соединенных Штатах. Он сделал себе имя в Соединенных Штатах, сумев уговорить некоторых из российских руководителей принять его теорию шоковой терапии.

Сегодня Джеффри Сакс занимается уже чем-то совсем другим. Он быстро меняется и приспосабливается. Сегодня он борется против бедности, а был молодой никому не известный профессор из Гарварда.

Надо понять, что он человек из одного из самых богатых университетов в мире (все-таки Гарвард имеет состояние, оцениваемое на сегодня в 25 миллиардов долларов). И Гарвард, конечно, считает, что может изменить мир. Вот отсюда и появляется Джеффри Сакс, который говорит, что он сможет трансформировать экономики бывших коммунистических стран. Так он становится знаменит и возвращается в Америку.

Это, вообще, конечно, соответствует представлению Гарварда о самом себе, о его высокой миссии.

Я боюсь, что могу вас немножко запутать, конечно, но это очень важный фон для осознания того, что такое теория глобализации, как создаются теории вообще и как они распространяются.

Давайте подумаем, как три идеи, которые сегодня наиболее влияют на западных политиков и публику и хорошо известны в Европе, отражают реальности мира.

Первая волна — это неолиберализм. Я не говорю, что он «схлынул» как волна: он существует по сей день. Но волны энтузиазма больше нет.

Неолиберализм означал, что есть экономика — и больше ничего. Причем, это особый тип экономики, основанный на эгоистическом поведении индивидов, на конкуренции всех со всеми, и надо просто освободить эту конкуренцию от любых оков и сдерживающих механизмов для того, чтобы получить от нее максимальный успех. Из Вашингтона в то время вышло довольно много сторонников этой новой теории, хотя никто из них, пожалуй, не был настолько знаменит, как Джеффри Сакс.

Примерно в это же время возникает и следующая волна, которая добивается успеха вскоре после неолиберализма. Если неолибералы были в основном экономистами, то за ними идут политологи, которые пытаются добиться такого же престижа. Это — политологи демократизации, люди, которые создают теории демократической трансформации стран, бывших раньше диктатурами.

В это же время возникает и третья реакция: наиболее ярко она выражена в книге «Столкновение цивилизаций» Сэмюэля Хантингтона, которая скептически смотрела на результаты шоковой терапии. Хантингтон выступал с чисто культурологической позиции, считая, что у каждой нации есть некая суть, национальный дух, который он объединял в некие региональные группировки под названием «цивилизации». Он утверждал, что ни экономика, ни политика, а именно культура, которую называют цивилизацией, определяет все в человеческом поведении.

Как мы видим, все три модные теории основаны на очень жестком упрощении. Джеффри Сакс, по крайней мере, до тех пор, пока не приехал в Россию, вообще ничего не знал об остальном мире — только учебники абстрактной неоклассической экономики.

Сэмюэль Хантингтон, конечно, автор очень популярных учебников, но преимущественно он занимался историей политических движений только в Соединенных Штатах. И, в основном, из этого он делает все свои выводы, распространяя их на остальной мир.

Ни у кого из представителей этих трех волн — политологической, экономической и культурологической — не было даже намека на то, что необходимо принимать во внимание различные силы, различные институты, для того чтобы понимать мир.

Есть, конечно, и другой аспект. Это можно сравнить с игрой в наперсток: когда люди разочаровываются в экономической шоковой терапии, можно перескочить на следующую программу создания демократических институтов и сказать, что в каких-то странах не существует достаточной демократии. Поэтому у них не работает экономика. Когда начинают не работать и демократические институты, тогда можно перескочить на культурное объяснение и сказать: такие люди, такая культура, они не могут построить демократическое общество.

Не существует некоего ключа, который открывает абсолютно все двери в объяснении мира, потому что не существует необходимой логической связи между секуляризмом, либерализмом, свободными рынками, демократическими институтами. Они связаны между собой только потому, что они исторически возникли в такой конкретной связке, в конкретных англоязычных странах в последние двести лет. Другие сочетания возможны в других районах мира. Все то, что отрицает теория модернизации (например, религию, национализм), является современными нам продуктами, — это вовсе не атавизм из прошлого. И это необходимо.

А теперь я перейду к прогнозам.

Во-первых, есть вариант, что Соединенные Штаты становятся сверхдержавой. Но американцы должны задать вопрос, который русские задают все время: как нам стать нормальной страной? Как нам стать богатой, зажиточной, мощной и при этом уважаемой страной, но не самой богатой, не самой сильной? Как стать одной из многих великих держав?

Соединенные Штаты должны научиться понимать, что являются одним из вариантов современности, но вовсе не образцом, который должен быть распространен на всех. Русским следует заметить, как много в последнее время европейцы и американцы спорили между собой по поводу того, что значит быть подлинно современным. Даже уже внутри Запада нет единства по поводу того, что означает современный Запад.

Глобализация вовсе не означает, что страны просто вольются в некое однообразное мировое пространство. Регионы продолжают оставаться. Скажем, Восточная или Центральная Азия являются регионами, которые существуют уже многие столетия, и они останутся. У стран останутся сферы влияния.

Более того, если мы окажемся в ближайшем будущем в мире с пятью или шестью ведущими державами, мы опять столкнемся с проблемой раздела сфер влияния. С этим связано возникновение различных идеологий и различных повесток дня встраивания в современный мир.

Я думаю, что американцы будут встраиваться по-своему, это довольно трудно для нас. Существует западноевропейская программа встраивания в новый мир. Также возникают китайская и русская программы.

Надо также понять, что желательно не иметь побежденные и ослабленные державы в этом новом миропорядке, поскольку слабые, клонящиеся к упадку государства — опасны.

Повторюсь: не существует единого ключика, которым можно открыть любую дверь. Существуют различные раскладки сил в мире.

Скажем, для России главный ресурс — ее природные богатства, для Китая — его огромное и трудолюбивое население. Но, тем не менее, будут и общие проблемы.

Самая большая проблема для всего мира — это проблема социальной интеграции обществ и государств. Я не специалист по России, поэтому не могу сказать, что конкретно может происходить с вами, но, как мне кажется, самая большая проблема, которая может повредить России «встроиться» в мировой порядок, — это проблема интеграции вашего общества. Ваша страна по-прежнему одна из самых образованных, у вас есть технологии, которые вы по-прежнему можете использовать, у вас есть природные ресурсы. Россия является великой державой в этом смысле.

Главный вопрос — сможет ли Россия остаться единым государством, единым обществом, сможет ли набрать силы, которые позволят проводить хоть какую-то последовательную политику. Перед вами стоит проблема создания институтов, которые смогут поддерживать внутреннее единство страны.

И в этом отчасти причина того, почему теории модернизации вернулись сегодня в моду. Теория модернизации, по крайней мере, понимала, что внутренняя жизнь государств имеет такую же огромную роль в их развитии, как и мировые, глобальные силы, что страны являются активными агентами по вхождению в мировой порядок. И все это делают по-разному, опираясь на свои собственные исторические, культурные, политические ресурсы, связанные между собой.

Политический выбор всегда присутствует в мире. Он может быть сделан только элитой, только лидерами мира. Но он может быть сделан и более демократично.

Не существует объективного сценария для всех. Совершенно нет никаких оснований предполагать, что Китай или Россия создадут совершенно такие же, как в Соединенных Штатах, институты. Потому что вам придется решать проблему того, как строить свои институты, как встраиваться в мировую систему, исходя из собственных обстоятельств. Но если общество не удается интегрировать, то не удается выработать и эти институты, и тогда страна просто тонет. Спасибо большое.