uzluga.ru
добавить свой файл

ИСТОРИЯ И ПОЛИТИКА

С.М. МАРКЕДОНОВ




РОССИЙСКО-ГРУЗИНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В НАЧАЛЕ XXI ВЕКА:

ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ


О российско-грузинских отношениях в последнее десятилетие написаны, без преувеличения, тома литературы. В то же время, несмотря на различные теоретико-методологические взгляды и политические позиции авторов монографий и статей, все они едины во мнении, что межгосударственные отношения Грузии и России – один из самых острых и проблемных вопросов на постсоветском пространстве. Некогда «братская» республика Закавказья стала для России самым неудобным и несговорчивым партнером среди государств-участников СНГ. По справедливому замечанию чрезвычайного и полномочного посла Грузии в Российской Федерации Зураба Абашидзе, российско-грузинские отношения носят «парадоксальный характер». «С одной стороны, и в грузинском, и в российском обществах ощущается явное желание восстановить то доброе, что было приобретено многими поколениями, с другой стороны - официальные отношения явно оставляют желать лучшего. И между этими феноменами присутствует довольно большой разрыв»1. Сегодняшние российско-грузинские отношения по степени остроты и проблемности можно сравнить, разве что, с армяно-азербайджанскими. Однако, в отличие от армяно-азербайджанских отношений, российско-грузинские отношения всегда отличались меньшей степенью конфликтности.

В самом деле, на одной чаше весов оказываются традиционные связи (и, прежде всего, социокультурные) между Грузией и Россией. Грузия расположена в регионе, который Россия (в разных формах своего бытования) уже много веков рассматривает как регион своих жизненно важных интересов. Более того, в течение двухсот лет Грузия входила в состав Российского государства (в имперском и советском облачении), играла роль форпоста российского влияния на Большом Кавказе. Политический класс Грузии был успешно инкорпорирован в общероссийскую элиту (от Багратиона до Шеварднадзе), а ее этнонациональная культура (в самом широком смысле этого понятия) была воспринята и усвоена российским населением.

На другой чаше весов - груз взаимных претензии и противоречий перестроечного и постсоветского периода. Апрельские события 1989 года в Тбилиси стали мощным катализатором процесса дезинтеграции и последующего распада Советского Союза. Обретение Грузией суверенитета сопровождалась ростом этнонационалистических и откровенно антирусских и антироссийских настроений. Нынешний грузинский президент остается символом «перестройки» и политики «нового мышления», ассоциирующейся у части российской политической элиты (в особенности у представителей силовых структур и МИДа) с поражением нашей страны в «холодной войне» и утратой ею статуса мировой сверхдержавы. Отсюда и взгляд на любые действия Эдуарда Шеварднадзе, расходящиеся сегодня с интересами Москвы, как на некое «логическое продолжение» прозападной и имманентно антироссийской политики грузинского лидера. Последний тезис можно рассматривать как клише и очевидное упрощение. В то же время наличие подобного взгляда у части российской элиты факт, который нельзя назвать необоснованным и невозможно недооценивать при анализе проблем и перспектив российско-грузинских отношений. Ни один из руководителей государств-участников СНГ не имеет такой «советской форы», как Шеварднадзе. В этом смысле «советское прошлое» грузинского лидера выступает реальным фактором настоящей и будущей российской политики в гораздо большей степени по сравнению с «прошлым» лидеров других стран Содружества. И если продолжать тему взаимоотношений между Россией и государствами СНГ, то следует признать, что и в этом случае у Грузии будет эксклюзивное положение. Ни одно из государств Содружества не разделено с Россией чередой масштабных этнополитических конфликтов и напротив не связано большим количеством материальных и гуманитарных потерь. Абхазия, Южная Осетия, Чечня с «логическим продолжением» в Панкисском ущелье, взаимные упреки в поддержке сепаратистских движений (абхазского и осетинского - Россией, чеченского - Грузией). Отсюда, с одной стороны, попытки Грузии сменить «северную ориентацию» на «западную» и найти «объективных», как это видится официальному Тбилиси, партнеров для поддержания обретенного в ходе распада Союза ССР суверенитета, урегулирования межэтнических конфликтов и стабилизации политической ситуации в республике. С другой стороны - стремление России в той или иной форме вернуться к своему доминированию в бывшей «братской республике».

Однако, констатация «проблемности» в российско-грузинских отношениях - явно недостаточное условие для ответа на вопрос: «Существуют ли оптимальные (и взаимоприемлемые) схемы для изменения нынешнего «парадоксального» характера в отношениях между двумя соседним государствами?» На наш взгляд, ответ на данный вопрос, сколько бы не стремились желающие его получить, не может быть беспристрастным. Ставить подобную задачу было бы, на наш взгляд, проявлением политологического ханжества. Учитывая вовлеченность экспертного сообщества и России, и Грузии в актуальный политический процесс (речь идет, естественно, не о принятии решений, а лишь о выработке советов и рекомендаций), степень отстраненности исследователя от исследуемого материала будет минимальной. Для нас гораздо важнее рассмотреть сложный и противоречивый процесс развития российско-грузинских отношений, преодолевая установившиеся в политологических исследованиях последнего десятилетия «идолы разума» (клише, дефиниций, искусственно сконструированных оппозиций), которые с успехом заменили и продолжают заменять анализ реальных политических процессов на Южном Кавказе. Не разобравшись с этой проблемой, мы будем обречены на неоднократно воспроизводимое упрощенчество. Целью настоящей статьи автор видит не изложение нарратива по проблематике российско-грузинских отношений, но критическое переосмысление устоявшихся в политологии и публицистике стереотипов. Другой не менее важной целью нам видится преодоление «кавказского локализма» в анализе отношений между Грузией и Россией, рассмотрение данной проблемы с учетом глобальных тенденций последнего десятилетия, что помогло бы и переосмыслению уже укоренившихся «идолов разума», и отказу от поиска неких якобы «уникальностей», никогда не встречавшихся в отношениях между двумя соседними государствами.

Россия и Грузия. Политологические «идолы разума». Для грузинских политологов постсоветской поры одним из главных «идолов разума» является проблема, обозначенная Алексеем Богатуровым как превращение специалистов по политической науке в «переводчиков»2. То есть стремление перенести концепции и конструкции западной политологии на родную почву. В грузинском случае таким объектом «перевода» является концепция транзита от авторитарного государства к демократии. У грузинских экспертов идея «бегства от империи» выступает в качестве важнейшей и основополагающей предпосылки для либерализации страны, обретшей национальный суверенитет, а также для ее вхождения в сообщество «цивилизованных государств» и «западный мир». Даже такой факт как снижение численности населения за счет массовой миграции грузинского населения трактуются иногда в свете прогрессивности демократической транзиции: «С либерализацией и демократизацией нашего общества граждане Грузии получили возможность реализовать свое право на эмиграцию»3. При этом издержки процесса суверенизации рассматриваются как наследие советского и российского прошлого. В соответствии с этой логикой все возникшие в начале 90-х годов прошлого столетия и ныне «замороженные» этнополитические конфликты видятся не иначе как преодоление имперского опыта. Все, что связано со свободой, демократией и прогрессом – это результат национального самоопределения грузинского народа. Напротив, межэтнические столкновения, беженцы и мигранты – это происки не желающей сдаваться северной империи. По мнению президента грузинского фонда стратегических и международных исследований Александра Рондели, после распада СССР «имидж молодых государств Южного Кавказа сильно пострадал, что, прежде всего, отразилось на масштабе иностранных инвестиций в регионе. Цель российских военных (да и некоторых политиков) была достигнута: Кавказ снова в огне, и Запад должен много раз подумать, прежде чем принять решение активно действовать в регионе. В то же время многие на Южном Кавказе понимают, что и сейчас, и в ближайшем будущем у России нет и не будет достаточно ресурсов для того, чтобы помочь странам Южного Кавказа стать на ноги, построить современные демократические государства с новой экономикой»4. На основании этой «прогрессистской модели» делается вывод об имманентной антигрузинской направленности российской внешней политики и однозначной поддержке Россией сепаратизма внутри Грузии (Абхазия и Южная Осетия). В Тбилиси считают, что, начиная с 1991 года, «наряду с поддержкой сепаратистских движений в Абхазии и Южной Осетии Москва применяет в качестве орудия давления на Тбилиси экономические, в частности энергетические рычаги»5. При этом грузино-абхазский и грузино-осетинский конфликты переводятся в плоскость исключительно российско-грузинского противоборства. Абхазия и Южная Осетия не рассматриваются как самостоятельные политические акторы (что хорошо для официальной дипломатии, но неприемлемо для политического анализа). Противоречия же между РФ и, например, Абхазией игнорируются. Между тем главный историограф непризнанной Абхазии Станислав Лакоба не готов разделить тезис своих грузинских коллег относительно полного единения российской и абхазской позиций. По его мнению, «Россия сыграла в конфликте (грузино-абхазском вооруженном конфликте 1992-1993 годов. - С.М.) двойную роль. С одной стороны, приглашала Грузию в Абхазию, с другой - убеждала абхазов оказывать сопротивление…Ташкентское соглашение, явная поддержка Шеварднадзе президентом России и Западом позволили ему понадеяться на блицкриг и «малую кровь»6. По мнению же абхазского историка Чичико Гуния, Россия объективно способствует усилению позиций Грузии, осуществляя блокаду непризнанного государства7.

От тезиса о противоборстве «молодой демократии с большой «империей» недалеко и до следующего «идола разума»: плоды свободы и процветания, а также внутреннюю стабильность Грузии сможет принести только полнокровное сотрудничество с США, странами Европы и международными организациями (прежде всего НАТО). По мнению Зураба Давиташвили, «вопрос о политической ориентации вообще не возник бы перед Грузией (sic! - С.М.), если бы у российской политической элиты было западное мышление. В таком случае сама Россия стремилась бы интегрироваться в западные структуры и перед Грузией не возникла бы дилемма ориентации. Но поскольку в российском политическом менталитете пока преобладает антизападничество, а интеграция с Европой рассматривается как унижение своей государственности, Грузия вынуждена выбирать между Западом и Россией»8.

Для российского же экспертного сообщества «идолом разума» №1 выступает тезис об интенсивной «американизации» Грузии. При этом активизация политики США и НАТО на Южном Кавказе трактуется как главный и по сути единственный «вызов» и российским интересам, и установлению взаимовыгодных российско-грузинских отношений. На первый взгляд, воинственные заявления грузинских политиков и официальных лиц о содействии США и НАТО решению проблемы территориальной целостности Грузии дают основу для «американо- и- натобоязни». В марте 2002 г. председатель Комитета по обороне и безопасности Парламента Грузии Георгий Барамидзе заявил: «Сегодня главным приоритетом для Вашингтона в Грузии является Панкиси, завтра будет Абхазия, послезавтра - Самачабло (Южная Осетия)»9. И примеров подобного рода можно привести великое множество.

Но думается, что заявления отдельных грузинских политиков о неизменной приверженности политике США и приверженности ценностям западной демократии не могут рассматриваться как свидетельства реальной готовности Соединенных Штатов и их союзников к полноценному «присутствию» в Грузии. Очевидно, что сегодня грузинская элита заинтересована в таком исходе. Отсюда и проведение широковещательных рекламных акций по партнерству с США (программа модернизации грузинских вооруженных сил и погранвойск «Обучение и оснащение», финансируемая американской администрацией). Но заинтересованы ли в полнокровном военно-политическом присутствии в Грузии американцы? И если да, то в каком формате? Вопросы остающиеся, к сожалению, без ответа. На наш взгляд, было бы куда более продуктивным четко обозначить свои приоритеты. Что для российской политики на Южном Кавказе важнее - стабильность (пусть и ценой американского или натовского присутствия) или сохранение очагов подобных Панкисскому ущелью и перспектива окончательной дезинтеграции Грузии и распад ее на 5-6 независимых и агрессивно настроенных квазигосударств? Не могут ли США и Россия обнаружить общность интересов в деле стабилизации социально-политической ситуации в Грузии? И не будет ли продуктивнее для российской политики в Грузии не формировать представление о России как об ином, противоположном США полюсе? Формат российско-американских отношений после 11 сентября 2001 г. (несмотря на некоторое охлаждение по поводу событий в Ираке) вполне позволяют это сделать. Думается, ответы на обозначенные выше вопросы не так однозначны, как может показаться на первый взгляд. Очевидно, что на сегодняшний день ни у США, ни у НАТО, ни у Евросоюза, ни у ОБСЕ нет сколько-нибудь проработанных сценариев своего «присутствия» на Кавказе. Тем более что серьезное «присутствие» возможно лишь как результат хотя бы частичного урегулирования этнополитических конфликтов. Либо эти два процесса должны быть жестко увязаны. Сегодня же кроме обвинений России в имперских амбициях, звучащих из уст американских политических деятелей и экспертов скорее по конъюнктурным соображениям (во время иракского кризиса), никаких реальных планов «кавказского» миротворчества со стороны США и НАТО не озвучено. Россия же, напротив, выступает гарантом мира в Южной Осетии и Абхазии.

На наш взгляд, обозначенных выше «идолов разума» (а нами рассмотрены лишь наиболее очевидные из них) можно было бы избежать в том случае, если бы и российские, и грузинские политики и политологи пошли по пути существенного расширения рамок исследуемой проблематики и преодолению кавказского «регионализма». Межгосударственные отношения России и Грузии не должны, строго говоря, рассматриваться как спор двух кавказских держав между собою. Однако большинство авторов именно так эту проблему и анализирует, не рассматривая ее в более широком международном контексте. С «международной» точки зрения грузино-российские отношения исследуются как один из многочисленных случаев соперничества России с США (или России с НАТО) на Южном Кавказе, либо ограничиваются рамками «нефтяного» дискурса. Нынешнее состояние отношений России и Грузии, равно как и анализ их перспектив, оказываются вне контекста таких проблем, как изменение международной системы, эволюция ее институтов, формирование новых правил игры на глобальном, региональном и национальном уровнях. Между тем, выстраивать сценарии российского политического курса в отношении к Грузии, не учитывая современных тенденций мировой политики, было бы, по меньшей мере, проявлением, политического провинциализма (к вопросу о «великой державе» и российских претензиях на этот ко многому обязывающий статус).

Мир «после Ялты». Что это значит для России и Грузии? Тенденции глобальной политики последнего десятилетия как нельзя лучше резюмировал в весьма афористичной форме главный редактор Московского бюро Русской службы BBC К.П.Эггерт. Свое главное впечатление от пражского саммита НАТО 2002 года он изложил следующими словами: «В Праге похоронили Ялту. И это, пожалуй, главное впечатление от увиденного в столице Чехии. По выражению одного из британских дипломатов, это был «саммит тихих триумфаторов». Фанфар и помпы было меньше, чем в Вашингтоне в 1999 г., когда в состав НАТО принимали Польшу, Венгрию и Чехию, скрытого смысла – больше. Мир, созданный Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем зимой 1945 года в Ялте, окончательно перестал существовать после того, как приглашение вступит в НАТО получили не только Румыния, Болгария, Словакия и Словения, но и три страны Балтии, которым года три назад самые отчаянные фантазеры предсказывали приглашение в лучшем случае не раньше 2005-2007 гг.»10. Нас в данном случае интересуют вовсе не грузинские «перспективы» НАТО. Эти темы оставим для защитников тезисов о «демократизирующей силе НАТО» для постсоветских государств, равно как и для профессиональных патриотов, ностальгирующих по «справедливому» биполярному миру.

Анализ причин крушения ялтинско-потсдамской системы международных отношений не является предметом настоящей статьи. Тем не менее, отметим ряд принципиальных моментов. Среди первопричин «похорон Ялты» обычно называют два разнонаправленных процесса - объединение Германии и распад Советского Союза. Думается, что воссоединение “осси” и “весси” и исчезновение с карты государства, занимающего 1/6 часть суши было бы более справедливым рассматривать лишь как следствие. Более важной, с нашей точки зрения, причиной краха «ялтинского мира» стали внутренние фундаментальные противоречия самой международной системы «Ялты и Потсдама» между принципами территориальной целостности и нерушимости послевоенных границ и правом этнических меньшинств на самоопределение. И тот, и другой принципы были зафиксированы во всех основополагающих декларациях и пактах ООН.

Ялтинский мир создавался друзьями-врагами (такого радикального разрыва вчерашних союзников Версальский мир не знал), что доказал и весь последующий ход истории, а потому он неизбежно базировался на сдержках и противовесах, коими и стали, с одной стороны, нерушимость границ и территориальная целостность, а с другой - защита прав этнических меньшинств. А потому в 1975 г. в Хельсинки другие «триумфаторы» подвели черту под Второй мировой войной, торжественно провозгласив нерушимыми послевоенные границы. Но в то же время в Международном пакте о гражданских и политических правах ООН (принят 16 декабря 1966 г.) шла речь о том, что «все народы имеют право на самоопределение… Ни один народ ни в коем случае не может быть лишен принадлежащих ему средств существования». Данный пакт по сути дела юридически формировал право народа на «свою» территорию и расположенные на ней природные богатства. «Ничто в настоящем Пакте не должно толковаться как ущемление неотъемлемого права всех народов обладать и пользоваться в полной мере и свободно своими естественными богатствами и ресурсами». Подобное противоречие открывало возможности для двойной международной бухгалтерии. Советский Союз, защищая священное право этнических меньшинств, апеллировал к борцам за «национальное освобождение» от «наследия колониализма», а США и их союзники были готовы защищать «права человека» и «ценности свободы». В результате два столпа ялтинского мира, два «полюса» международной системы укрепляли этносепаратизм и, как следствие, терроризм в борьбе друг с другом. В одном случае можно было констатировать необходимость сохранения территориальной целостности (тогда прав был Советский Союз, подавлявший выступления различных национальных движений в 1989-1991 годах, в том числе и грузинское). В другом можно было поддерживать «молодые демократии», бросившие перчатку имперской власти. Если встать на позиции территориальной целостности и защиты государственного единства СССР, то можно оправдать позицию абхазов (что с успехом и делают историки и политологи этой республики) как защиту территориальной целостности Союза ССР от сепаратистских поползновений Грузии11.

В любом случае поражение СССР и Варшавского блока, освобождение стран Центральной и Восточной Европы из-под политической опеки Советского союза и разрушение самого Союза открыли шлюзы для свободного плавания «молодых демократий», положивших в основу своих идеологий принцип этнонационального самоопределения. «Распад СССР положил начало явно недооцененному на Западе процессу формирования национальных государств. Никогда до 1991 года на планете не было таких организованных по этническому принципу суверенных стран…»12. Новые суверенные государства бывшего СССР с момента приобретения независимости, где в явной, а где в закамуфлированной форме совершили конвертацию принципа права наций на самоопределение на принцип территориальной целостности. «Сдержки и противовесы» были принесены в жертву делу «национального строительства». Следствием подобной «смены вех» стали этнополитические конфликты, переросшие в некоторых регионах (в особенности на Южном Кавказе) в «горячую фазу». По мнению Александра Рондели, подобный результат стал следствием неготовности элит новообразований Южного Кавказа к современному государственному строительству. «Южный Кавказ был периферией Российской империи, но все же он был органичнее связан с остальным миром, нежели постсоветские Азербайджан, Армения и Грузия, в одночасье оказавшиеся суверенными государствами»13. Отсюда и массовые миграции, и этнические чистки, и политическая нестабильность, и слабая неустойчивая экономика, и неэффективная государственная власть.

И если ялтинско-потсдамский мир при всем его несовершенстве работал на основе сдержек и противовесов, позволяя двум соперничающим блокам не допускать на «подконтрольных» территориях войну всех против всех (или хотя бы минимизировать «издержки» этого процесса), то сегодняшняя ситуация международной транзиции (когда старая система не работает, а новая еще не создана) позволяет «горячим точкам» умножаться в геометрической прогрессии. Крушение ялтинско-потсдамского мира подвело черту под «холодной войной», войной нового типа. Этим обстоятельством объясняется то, что в результате прекращения противостояния СССР и США никакого регламентирующего новый миропорядок документа (соглашения, договора) не появилось. В мировой политике наступила эпоха «глобального постмодерна», когда черты новой международной системы еще только проступают, а ни одна старая (ялтинско-потсдамская) закономерность, равно как и старая логика разрешения спорных вопросов не работает.

Вместе с тем новые черты международного порядка уже можно пунктирно обозначить. События последнего десятилетия на Балканах, сегодняшняя ситуация вокруг Ирака и широко обсуждающиеся планы США по наказанию очередных государств «оси зла» фиксируют следующую тенденцию. Победители в «холодной войне» (и прежде всего Соединенные Штаты) стремятся к подавлению источников нестабильности всеми возможными способами. «Что делать с государствами, находящимися «на подозрении» у мирового сообщества в качестве потенциальных разработчиков оружия массового уничтожения? Занять выжидательную позицию, воздействуя на них политическими и экономическими средствами (которые уже показали свою невысокую эффективность), или приступить к «профилактике» путем нанесения превентивных ударов? При ответе на вопрос, занимающий в последние годы политиков всего мира, следует учитывать новую обстановку, сложившуюся после выхода на международную арену транснациональных террористических организаций» - считает В.Дворкин14. Очевидно, что «лакомой добычей», равно как и потенциальными полигонами для испытания смертоносного оружия организации подобного рода нередко выбирают так называемые «неэффективные государства» («failing states»), то есть образования, в силу той или иной причины не способные достичь политической стабильности и внутренней консолидации и обеспечить территориальную целостность. Отсюда стремление «сильных мира сего» к установлению своего контроля (явного или скрытого) в проблемных регионах и отдельных государствах. На наш взгляд, сегодня складывание нескольких глобальных и региональных центров силы по предотвращению нестабильности и “принуждению к миру” силой государств, не желающих эту стабильность обеспечивать, постепенно становится основой для нового миропорядка.

Очевидно, что одним из таких региональных центров силы на Кавказе должна стать Россия. Сегодня политическая ситуация в Грузии далека от стабильности и устойчивости. Такие основополагающие признаки государства как единый и неделимый суверенитет, общие границы и сбор налогов являются в Грузии фикцией. Фактически суверенные Абхазия и Южная Осетия (с собственными вооруженными формированиями), постоянно повышающая градус самостоятельности экономически независимая от Тбилиси Аджария, Западная Грузия с сильным «звиадистким» влиянием. Очевидно, что подобная ситуация могла бы стать точкой пересечения российских и грузинских интересов. Грузия заинтересована в сохранении единства и территориальной целостности, тогда как России выгодно иметь в качестве соседа государство, власть которого в состоянии предотвратить превращение части своей территории в полигон и «базу отдыха» для террористов. И дело здесь вовсе не в возрождении «имперских болезней». Министр иностранных дел России Игорь Иванов справедливо назвал Россию «кавказской державой», «которую не устраивает состояние «ни мира, ни войны»15. Большой Кавказ был, есть и еще долгое время будет единым социально-политическим организмом, несмотря на границы волюнтаристски начерченные в свое время большевиками. Любой конфликт, который начинается на территории Южного Кавказа, имеет логическое продолжение на российском Северном Кавказе. Грузино-осетинское противоборство привело к потоку беженцев из бывшей Юго-Осетинской автономии в соседнюю Северную Осетию. Их «обустройство» в «братской республике» среди прочего было обеспечено вытеснением из Пригородного района ингушей. Грузино-абхазский конфликт способствовал консолидации адыгских национальных движений в Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии и Адыгее и активизации Конфедерации народов Кавказа, ставшей одним из действующих лиц грузино-абхазского противостояния. Таким образом, достижение внутренней стабильности на российском Кавказе (а это 10 субъектов РФ) немыслимо и неотделимо от стабильности в соседней Грузии.

В грузинской публицистике и политологической литературе нередки сравнения феноменов чеченского и абхазского сепаратизма. На наш взгляд, сходство между этими двумя явлениями скорее можно обнаружить лишь в технике и технологии завоевания политической власти и контроля над «освобожденной территорией». Здесь и вооруженная борьба, и непримиримость лозунгов, и этнические чистки, и примерно равное число беженцев в результате победы сепаратистов (около 220 тыс. русских из Чечни и более 200 тыс. грузин из Абхазии). Но дальше сходства заканчиваются. Абхазский сепаратизм имеет очень четкую пророссийскую направленность, тогда как чеченский является самоценным и самодостаточным. Из уст ичкерийских «революционеров» не раз звучали лозунги об Ичкерии от Каспия до Черного моря или о возрожденном имамате Дагестана и Чечни, но ни разу не были озвучены идеи присоединения к другому государству. Деятели же абхазского движения не раз декларировали лозунги о полном или частичном инкорпорировании своей республики в состав России. В своем Обращении к руководству России абхазский лидер Владислав Ардзинба констатирует: «Народ Абхазии считает Россию единственным гарантом безопасности и стабильности в регионе. Именно благодаря российским миротворцам и твердой позиции руководства России удается избегать новой полномасштабной войны. Руководство Абхазии пользуется полной поддержкой народа Абхазии в вопросе установления самых тесных отношений с Россией. И Абхазия имеет на это право. В этой связи я обращаюсь к вам с просьбой рассмотреть вопрос об установлении ассоциированных отношений с Абхазией»16. Для абхазских же историков и политологов Абхазия и вовсе видится форпостом российского влияния на Большом Кавказе17. Можно сколь угодно критиковать Россию за поддержку абхазского сепаратизма, но пророссийские настроения подавляющего большинства абхазской общины и их нежелание видеть в роли миротворца никого кроме российских военных –факт, который нельзя просто игнорировать. Нельзя игнорировать и тот факт, что в отличие от российских политиков в Чечне в Абхазии у грузинского руководства не было коллаборантов. Можно как угодно относиться к Кадырову, Гантамирову, Завгаеву, Автурханову или Сайдулаеву, но очевидно, что у России были и есть «свои» люди в мятежной республике. Абхазскую же «власть в изгнании» возглавляет этнический грузин Тамаз Надарейшвили. По справедливому замечанию Андрея Зубова, «в Чечне после начала наступления российских войск в конце сентября-начале октября 1999 года почти треть чеченского и ногайского населения ушла в Россию в течение недели боев… Могли ли абхазы во время войны с Грузией в 1992 г. бежать, спасая свою жизнь в Грузию?»18.

Заявление МИД Грузии от 11 июня 2002 г. с протестом по поводу «беспрецедентной кампании по принятию жителей данного региона Грузии (Абхазия. - С.М.) в гражданство Российской Федерации» логично и понятно с позиции обеспечения территориальной целостности грузинского государства19. Однако столь же очевидно, что выдача российских паспортов жителям Абхазии - не есть демонстрация административного ресурса, а реальное волеизъявление несостоявшихся грузинских граждан. И если чеченские сепаратисты выступали с лозунгами «Русские - в Рязань, ингуши - в Назрань, армяне - в Ереван», а в своей «революционной борьбе» прибегали к выдворению из республики не только русских, но и армян, греков и евреев, то лидеры абхазского движения смогли наладить конструктивное взаимодействие с армянской, русской и греческой общинами Абхазии. Достаточно сказать, что вице-спикером парламента непризнанной Абхазии (и одним из видных идеологов абхазского суверенитета) был лидер русской общины историк Юрий Воронов, а в составе абхазских вооруженных формирований сражался армянский батальон имени генерала И.Х.Баграмяна. Таким образом, грузино-абхазский конфликт был в этническом плане куда более мозаичен. И этот факт всячески подчеркивается в публикациях и заявлениях абхазских политиков и политологов. По словам Станислава Лакобы, «оккупанты (имеются в виду войска Госсовета Грузии. - С.М.) расстреливали мирных граждан, подвергали их пыткам и насилиям, сжигали дома и села, чинили расправу не только над абхазским, но и над армянским, русским, греческим населением (курсив наш. - С.М.)»20.

Оговоримся сразу. Автор данной статьи вовсе не пытается встать на защиту абхазской стороны. Более того, с нашей точки зрения, признание Россией суверенитета Абхазии было бы политической ошибкой, поскольку вслед за этим Грузией был бы признан суверенитет Ичкерии, что создало бы правовой прецедент признания «мятежной республики» и тем самым лишь отдалило бы достижение стабильности на всем Большом Кавказе, что противоречило бы коренным российским интересам. Проблема в другом. Грузинской стороне необходимо четко представлять, что Грузия - это не страна для этнических грузин. Населяющие ее этнические меньшинства заинтересованы в полноценном российском присутствии в Грузии, а в российских миротворцах видят залог мирного существования и политической стабильности. В свою очередь, этнические меньшинства Грузии не готовы вручить ответственность за мирное разрешение конфликтов ни США, ни НАТО. Этот факт, на наш взгляд, требует наращивания российского присутствия в Грузии, но не в виде односторонней поддержки сепаратистов, а посредством активизации миротворчества. Более того, российские миротворческие усилия могут быть дополнены кооперацией и с США, и со странами Евросоюза. Вопрос о форматах такой кооперации необходимо серьезно прорабатывать с учетом российских интересов. Очевидно, что голое отрицание сотрудничества с международными организациями в достижении стабильности и безопасности в Грузии не является продуктивным шагом.

Россия в Грузии. Новое доминирование или уход? Какие перспективы ожидают Россию в Грузии в ближайшем будущем - зависит не столько от “мирового сообщества”, Соединенных Штатов, или НАТО, сколько от самой России, точнее сказать от способности ее политической элиты к адекватной оценке грузинских “вызовов”. России предстоит выбрать оптимальный сценарий для реализации своей закавказской политики. В сегодняшних условиях наиболее вероятными кажутся три варианта развития событий на Южно-кавказском театре. Условно мы можем определить их как “российское доминирование” Грузии, сценарий “ухода” и сценарий “шагреневой кожи”. В конечном итоге прогнозы развития событий в регионе будут во многом определяться выбором одного из трех сценариев, который предстоит сделать российскому истеблишменту. Успех первого из перечисленных выше внешнеполитических проектов был бы для России лучшим из возможных исходов. Под «доминированием» мы понимаем наращивание не военного, а политического и социально-экономического присутствия при сохранении государственного суверенитета Грузии и абсолютном признании его со стороны России. Речь в данном случае идет о превращении России в государство-гарант стабильности и безопасности в соседней стране. Оценивая нынешнюю социально-экономическую и этнополитическую конфигурацию в Грузии, аналитики единодушно отмечают снижение российского влияния прямо пропорциональное росту устремлений США и стран Евросоюза. Добавим сюда и такие факты, как процесс вестернизации политической, интеллектуальной и деловой элит бывшей республики Закавказья, а также завышенные ожидания (иногда открытые, иногда тщательно маскируемые) представителей грузинского истеблишмента на эффективную “гуманитарную интервенцию” стран Запада (в отличие от российских действий) с целью “принуждения к миру” своих оппонентов. Отсюда вывод: Россия стремительно утрачивает свои позиции, а потому ее новое “доминирование” в соседнем государстве уже невозможно. Однако за констатацией данных фактов зачастую не следует принципиально важная оговорка. Несмотря на многочисленные обвинения России “в рецидивах имперского мышления” со стороны западных политиков и экспертов, на сегодняшний день ни США, ни Европа не готовы представить сколько-нибудь проработанных проектов по разрешению (или хотя бы подходов к разрешению) грузино-абхазского и грузино-осетинского конфликтов, равно как и по профилактике конфликтов латентных (конфликт аджарской элиты с Тбилиси, проблема армянской общины в Джавахетии и азербайджанской в Марнеули, вопрос о репатриации турок-месхетинцев).

Между тем очевидно, что без разрешения застарелых межэтнических противоборств в регионе (или хотя бы минимизации уровня конфликтогенности) говорить о долгосрочном (стратегическом) присутствии стран Запада в Грузии (инвестиции, военно-политическое партнерство и пр.) не представляется возможным. Сейчас ни США, ни тем более Евросоюз не готовы к проникновению на Южный Кавказ. Если же говорить о НАТО, то после Пражского «триумфа» стало очевидно, что данная организация находится в глубоком кризисе целей. НАТО перестал быть компактным и мобильным объединением. С принятием в Североатлантический альянс новых членов выросла разность военных потенциалов государств-участников этой организации. Налицо также формирование «клубов по интересам» внутри альянса, равно как и существование порой диаметрально противоположных взглядов на новый миропорядок, что в особенности четко продемонстрировала ситуация вокруг Ирака. Более того, трезвый анализ реальных результатов “гуманитарных операций” в Косово, Сомали или Руанде и проецирование подобного рода сценариев на Кавказ заставляет западных политиков и экспертов быть более сдержанными в оценках своих “миротворческих” перспектив. Сюда же следует добавить “афганскую” и “иракскую” паузы для главного актора международной политики - США. Следовательно, России представляется реальный шанс использовать собственные преимущества, предоставленные ее внешнеполитическими визави для наращивания своего присутствия в Грузии.

Если российское руководство принципиально решается выполнять сценарий “доминирования” в Грузии, то для его реализации следует отказаться от “комплекса конкуренции” со странами Запада, поскольку на сегодняшний день у США и стран Европы кроме невнятной критики “имперских болезней России” нет никаких внятных проектов по “замирению Кавказа”, а потому в строгом смысле нельзя рассматривать западных партнеров как конкурентов. Россия, в отличие от западных стран, сегодня активно включена в реальный миротворческий процесс в регионе и коэффициент ее успешности в той же Абхазии или в Южной Осетии на порядок выше любой из “гуманитарных операций” Запада последних десяти лет. Для успешной реализации сценария «доминирование» на Кавказе России потребуются нестандартные ходы. Помимо наращивания миротворческих инициатив со стороны МИД потребуется активная дипломатическая поддержка со стороны российских законодателей. При этом важен сам факт появления миротворческих проектов и информационные поводы вокруг них. Качество данных проектов, как ни цинично это прозвучит, - второй вопрос. В конце концов, миротворческие инициативы западных политиков, появляющиеся время от времени, нередко далеки от адекватности, а то и откровенно провокативны. Принимая во внимание тот факт, что 2003 г. - год думских выборов, а следовательно, депутаты помимо решения важных общегосударственных дел будут заняты собственным избранием, представляется весьма актуальным задействовать потенциал общественных объединений (и, прежде всего национальных диаспор в России и странах дальнего зарубежья) для формирования позитивного имиджа нашего государства как главного гаранта мира и стабильности в Закавказье. Это тем легче сделать, что по официальным грузинским данным около 650 тыс. граждан Грузии работают в России, а по подсчетам российских экспертов почти 1/3 населения республики живет за счет средств своих соотечественников, зарабатывающих на жизнь в России или имеющих здесь свое дело21. Около 100 тыс. грузинских беженцев из Абхазии также нашли работу и кров на российской земле22. Успех российских миротворческих операций должен получить грамотный PR на Западе, где он практически неизвестен даже специалистам. Для успеха российской политики в Грузии необходимы и PR-мероприятия иного свойства. Речь идет о формировании привлекательного образа нашей страны (система мер, необходимая не только для Грузии, но и для любой другой страны СНГ). И здесь на первом плане должно быть не укрепление мифологемы «Россия-мини-СССР», а формирование образа страны, успешнее других государств Содружества продвигающейся по пути экономических преобразований, страны - выгодного экономического партнера и политического гаранта, страны-посредника в отношениях с США и Европой, страны больших политических и экономических возможностей и, в конечном итоге, страны «эффективной» и безопасной.

Если прибавить сюда и такой хорошо апробированный метод как создание гуманитарных и научных фондов (не только государственных, но и общественных) и раздача грантов для пророссийски настроенной интеллектуальной элиты Грузии, то проект по установлению “доминирования” можно будет считать системой мер, а не спорадическими реакциями на уже поступившие политические вызовы.

Однако, даже поверхностного взгляда на сценарий “доминирования” достаточно, чтобы констатировать его “дороговизну” и в известном смысле затратный характер, ориентированный скорее на будущее, чем на сегодняшний день. Но проблема не только в финансовых средствах. В последнее время российская элита во внешней политике не показывала готовности проявлять политическую волю и “стоять до последнего” в защите собственных приоритетов, предпочитая односторонние уступки странам Запада. Следовательно, в 2003 г. российское руководство сможет предпочесть верность “союзникам по антитеррористической коалиции” защите своих позиций в Закавказье (по центрально-азиатской аналогии), полагая евро-американское доминирование меньшим злом в сравнении с нынешней нестабильной ситуацией.

Но “уход” из Грузии (понимаемый нами не как вывод военных баз, в практическом плане и сегодня мало что значащих и ни на что реально не влияющих) - это твердая решимость отстранится от решения экономических и политических проблем “проблемного региона” (не о правильности такого шага сейчас речь). В 2003 году российская элита может остановить свой выбор на третьем сценарии - “шагреневая кожа”. Точнее продолжить его реализацию. Этот сценарий привычный, поскольку фактически он уже реализуется все последние годы. В стратегическом плане его последствия будут равны претворению в жизнь плана “уход” с той лишь разницей, что третий сценарий будет не одноактным выверенным решением (пусть и ошибочным и неверно мотивированным), а отсутствием сколько-нибудь внятной, основанной на перспективном планировании и прогнозировании политики, а также запоздалыми реакциями на уже поступившие вызовы как со стороны самих закавказских акторов, так и со стороны США и стран НАТО и следованием не своим инициативам, а инициативам других. По этой причине третий сценарий можно определить также как “застойный”.

Российская политика в Грузии сегодня может и должна определяться самой Россией. Этому благоприятствуют и низкая вовлеченность (пока низкая!) США, стран НАТО и Евросоюза в разрешение проблем региона и неготовность с их стороны предложить конкретные проекты по стабилизации этнополитической ситуации на Юге Кавказа, нести бремя миротворчества, а также играть роль политического арбитра. Все перечисленные выше факты открывают для России значительное пространство для маневра - от установления своего доминирования в новом формате без покушения на суверенитет бывшей “братской республики” до ухода из региона или постепенной сдачи позиций, что равносильно тому же уходу. Сегодняшний выбор сценариев для отношений с Грузией как никогда зависит от воли и решимости самой российской элиты. В случае выбора стратегически неверного решения ссылки на происки агентов “империализма” или “глобализма” будут абсолютно несостоятельны.

Подведем некоторые итоги. Российско-грузинские отношения в начале XXI столетия носят «парадоксальный» характер. С одной стороны, сила исторической традиции, благоприятствующая диалогу между двумя соседними государствами, с другой - расхождение в подходах к достижению стабильности и безопасности в Кавказском регионе. На наш взгляд, значительная роль в достижении понимания между правящими элитами двух государств должна принадлежать экспертному сообществу и России, и Грузии. Отказ от многочисленных крайне идеологизированных клише и рассмотрение динамики грузино-российских межгосударственных отношений в контексте глобальных процессов позволяет прийти к выводу о том, что ситуативно Россия и Грузия имеют немало точек соприкосновения. И та, и другая страна заинтересованы в стабильности и устойчивом развитии на всем Большом Кавказе. И Россия, и Грузия заинтересованы в урегулировании «горячих» межэтнических конфликтов и эффективной профилактике конфликтов латентных. Совершенно очевидно, что сегодня Грузия не в состоянии сама обеспечить суверенитет над всей своей территорией. И проблема здесь не в злокозненности российской политики, а в собственных неудачных попытках ускоренной суверенизации, равно как и в тенденциях мирового развития. Этот факт представители грузинской элиты неоднократно озвучивали в публичных выступлениях, определяя гаранта своей независимости и стабильности – США.

Однако и географический, и исторический факторы, равно как и слабая вовлеченность заокеанских партнеров в «кавказские дела» не позволяют говорить об ускоренной стабилизации в Грузии «по-американски». Но транснациональные террористические и экстремистские организации действуют с максимальной степенью эффективности именно на территориях государств со слабой властью, и ожидать наступления эры стабилизации под «звезднополосатыми флагами» не собираются. Учитывая же реальное участие России в процессе миротворчества на Южном Кавказе, равно как и мощные связи не только абхазской или осетинской общин, но и значительной массы грузинского населения с нашей страной, можно говорить о России как о региональном центре силы на Большом Кавказе. Отказываться от такого центра силы в пользу гипотетического американо-европейского означает для Грузии «отложенную стабилизацию» с неясными перспективами, среди которых возможно и вмешательство единственной сегодня глобальной сверхдержавы. Но уже на условиях далеких от тех, которые рисуются сегодня в Тбилиси. Однако для того, чтобы играть роль регионального центра силы на Кавказе (в частности для Грузии) самой России предстоит сделать немало. Ей необходимо отказаться от односторонней поддержки сепаратистских движений на территории Грузии и руководствоваться принципом равноудаленности, использовать свое влияние не на разжигание межэтнической вражды, а на ее прекращение, равно как, и на интеграцию закавказских государств и отдельных общин в единое общекавказское экономическое, политическое и культурное пространство. Естественно, что российская политика в Грузии должна быть в значительной степени деперсонифицирована. В конце концов, Шеварднадзе - не есть политическая константа, и нахождение мостов с Грузией России необходимо, невзирая на личности ее лидеров. Для успешного доминирования на Кавказе России потребуется внести серьезные коррективы и в собственные идеологические приоритеты, раз и навсегда отказавшись от роли «мини-СССР». Сегодня для нашей страны и ее национальных интересов есть главный приоритет на грузинском (и вообще кавказском направлении). Это - политическая стабильность, преодоление «голоса крови», как главного политического принципа, и устойчивое развитие. Для выполнения этой цели требуется преодоление «парадоксальности» российско-грузинских отношений. Нелегкий процесс, но начинать его придется. И чем раньше, тем лучше…

_________________________________________


Примечания:


1 На основе добрососедства. Интервью с чрезвычайным и полномочным послом Грузии в РФ Зурабом

Абашидзе //Абхазский меридиан. 2003. № 2 (февраль).

2 Богатуров А.Д. Десять лет парадигмы освоения // Pro et contra. 2000. T.5. №1.

3 Сванидзе Г., Кокоев К. Эмиграция из Грузии и ее причины (результаты социологического опроса) //

Центральная Азия и Кавказ. 2002. №4. С.131.

4 Рондели А. Южный Кавказ и Россия // Вестник Европы. 2003. Т. VII-VIII. С.43.

5 Гочиташвили Т., Гоциридзе Р. Грузия: Голубое топливо как рычаг региональной политики // Центральная

Азия и Кавказ. 2002. № 3. С.43.

6 Герман Р. ОПД «Айтара» провело конференцию, посвященную десятилетию начала войны // Нужная

газета (Сухум). 2003. 13 августа.

7 Гуния Ч.Х. Абхазия в системе геополитических интересов России в прошлое и настоящее время //

Современные проблемы геополитики Кавказа. Южнороссийское обозрение. Ростов-на-Дону, 2002. №5.

С.135.

8 Давиташвили З. Грузия: Нейтралитет или Западная ориентация? // Центральная Азия и Кавказ.

2002. № 5. С.109.

9 Цит. по: Анчабадзе Г.З. Республика Грузия // Беженцы и вынужденные переселенцы: этнические

стереотипы (Опыт социологического анализа) // Владикавказ, 2002. С.36.

10 Эггерт К.П. В Праге похоронили Ялту // Европейская безопасность: события, оценки, прогнозы. 2001.

№ 6. С.1.

11 Гуния Ч.Х. Указ. раб.; см. также Гуния Ч.Х. Геополитическое положение Абхазии в прошлом и

современных условиях // Современное положение Чечни. Южнороссийское обозрение. Ростов-на-Дону,

2001. № 4. С.103-113.

12 Никонов В.А. Назад, к концерту // Россия в глобальной политике. 2002. № 1. С.85.

13 Рондели А. Указ. раб. С.42.

14 Дворкин В.А. Профилактика вместо возмездия. Превентивные меры как средство защиты // Там же. С.32.

15 Цит. по: Малышева Д.Б. Россия и государства Закавказья в поисках устойчивой стабильности //

Ксенофобия на Юге России. Южнороссийское обозрение. Ростов-на-Дону, 2002. № 6. С.17.

16 Абхазия просится в Россию. Обращение президента Абхазии Владислава Ардзинбы к руководству

Российской Федерации // Гражданин. Периодический политический журнал. 2003. №1. С.39.

17 Трапш Н.А. Экономика в режиме санкций (экономическая модель постсоветской Абхазии) // Социально-

политическая ситуация на Кавказе: история, современность, перспективы. М., 2001. С.133-138; Гуния Ч.Х.

Указ. раб.

18 Зубов А.Б. Будущее России на Кавказе в свете исторического опыта // Социально-политическая ситуация

на Кавказе… С.35.

19 Цит. по: Некоторые документы, касающиеся вопроса урегулирования конфликта в Абхазии, принятые в

Грузии в период 1993-2003 гг. Тбилиси. 2003.

20 Лакоба С. Абхазия. После двух оккупаций. Гагра.1994. С.3.

21 Хисамова З. Где восходит грузинское солнце // Эксперт. 2000. № 47. С.86.

22 Искандарян А. Миграционные процессы на постсоветском Кавказе // Центральная Азия и Кавказ. 1999.

№3. С.141.