uzluga.ru
добавить свой файл

Д.О. Серов

(г. Новосибирск)

За Могилою Рябою

над рекою Прутовою

было войско в страшном бою.

В день неделный ополудны

стался нам час велми трудный,

пришол турчин многолюдный. ...

Феофан Прокопович1



Прутский поход 1711г.: аспекты несостоявшейся катастрофы


10 июля 1725 года в придворном журнале Екатерины I появилась очередная, по обыкновению краткая запись: “Ея императорское величество изволила быть у обедни в Троицкой церкви, потом изволила слушать молебна благодарственнаго за избавление от турков в случае, бывшем при Пруте в 1711-м году ...”2 Что же это был за “случай”, воспоминания о котором ровно четырадцать лет спустя привели не особенно благочестивую императрицу под своды Троицкого собора?


I

Прутскому походу российской армии 1711 г. посвящена значительная, хотя и отчасти национально обособленная историография. Крупнейшим на сегодня исследованием обстоятельств похода определенно следует признать изданный в 1951 - 1953 гг. на турецком языке 2-хтомный труд профессора новейшей истории Университета Анкары А.Н. Курата “Прутский поход и мир” (в 1962г. основные положения этой работы были опубликованы также на немецком языке3). Аналога фундаментальной монографии Акдеса Курата в отечественной литературе так и не появилось, хотя отдельные стороны похода - в первую очередь, дипломатическая - оказались освещены российскими учеными вполне систематически4.

Нельзя не отметить, что на разыскания о Прутском походе зримый отпечаток наложили патриотические настроения авторов: одни и те же ситуации подчас едва не противоположно интерпретировались русскими и турецкими исследователями. Особенно спорным, закономерно, оказался вопрос об оценке кульминационного события похода - окружения российской армии на Пруте в июне 1711г. Среди многообразных суждений об этом событии особняком выкристаллизовалась точка зрения, что на Пруте турки упустили грандиозный исторический шанс надломить Россию, существенно изменить на обозримое будущее геополитическую ситуацию в Восточной Европе.

Еще в 1913г. столь политически одиозный впоследствии Х.Юберсбергер несколько туманно высказался о том, что в июле 1711г. турки не воспользовались неким уникально благоприятным моментом, “который более не представлялся Османскому государству”. Спустя почти два десятилетия турецкий военный историк Неджати Салим заметил, что “на берегу реки Прут сорокатысячное русское войско во главе с командующим и основателем России Петром Великим должно было найти свою могилу. Нет сомнения, что результат этой битвы и ее влияние на мировую политику могли бы быть другими”5.

Названный сюжет не обошел и А.Н. Курат. Описывая колебания турецкого командования на Пруте относительно предложения русских вступить в переговоры, профессор указал, что великому везиру Балтаджи Мехмед - паше “предстояло принять решение, которое должно было дать новый виток истории Восточной Европы”. Наконец, в статье 1966г. Ш. Лемерсье - Келькеже упомянул, что в июле 1711г. Петр I “избежал величайшей катастрофы, в которой рисковала обрушиться вся структура только что построенной им молодой империи”6.

Конечно, подобные суждения не лишены публицистического оттенка - тем более, что ни один из приведенных авторов даже бегло не увязал военную ситуацию на Пруте с внутренним состоянием Русского государства. Между тем, сам по себе вопрос о возможных последствиях для нашей страны гибели в дальнем краю армии во главе с царем, думается, все-таки заслуживает специального рассмотрения. Но прежде чем переходить к сюжету о гипотетическом развитии событий в России в случае разгрома турками нашей армии, необходимо затронуть проблему: а насколько значительной была в июле 1711г. вероятность такого разгрома?

Итак, 9 июля 1711г. в излучине реки Прут близ урочища Рябая Могила (по-турецки эта местность именовалась Хуш) российская армия попала в окружение. Численность оказавшихся в “котле” наших войск известна точно: 31554 человека пехоты и 6692 - кавалерии. Сложнее установить численность противника. По наиболее авторитетным подсчетам А.Н. Курата, турецкая группировка на Пруте составляла от 80 до 100 тысяч человек. Кроме того российским дивизиям противостояло, по меньшей мере, от 20 до 30 тысяч крымских татар7. По артиллерии соотношение было 407 к 122 орудиям - аналогично в пользу турок.

Совершенно очевидно, однако, что механическое сопоставление количественного состава противоборствующих сторон заведомо малопродуктивно. В военной истории достаточно примеров, когда уступавшие противнику численно армии одерживали победы. Поэтому стоит внимательнее остановиться на вопросе о реальной боеспособности сошедшихся на Пруте войсковых группировок. Как известно, в XVIII в. такая боеспособность обуславливалась, прежде всего, моральным и физическим состоянием, а также уровнем боевой выучки личного состава.

С одной стороны, по морально-психологической устойчивости и по боевому опыту русские солдаты и офицеры - ветераны Лесной и Полтавы - несомненно превосходили турок. Что и говорить, с севера на берега Прута явилась армия победителей8. С другой стороны, нельзя сбрасывать со счетов то обстоятельство, что российские войска находились на значительном удалении от национальной территории, не имели мотивации защиты своей земли. Это не могло, разумеется, не ухудшать моральный настрой солдат. Случись окружение русской армии где-нибудь на Оке или на Десне, расклад был бы принципиально иной.

С третьей стороны, наряду с теми самыми ветеранами Лесной и Полтавы, в боевых порядках русских частей находились и только что набранные рекруты. Несмотря на то, что сведения об укомплектовании двинувшейся к турецким границам армии новобранцами давно опубликованы, этот сюжет до настоящего времени не привлекал внимания исследователей. А рекрутами действующую армию пополнили щедро.

Согласно подготовленной в мае 1711г. в Сенате ведомости, в маршировавшие на юго-запад войска направили 12324 новобранца9. Таким образом, в окруженных на Пруте четырех русских дивизиях почти каждый третий солдат проходил только первые месяцы службы. При всем том, что в апреле 1711г. Петр I писал Б.П. Шереметеву, чтобы поступавших в части рекрут “учить непрестанно10, совершенно очевидно, что и психологически устойчивость, и боевые навыки вчерашних “уездных людей” оставляли желать много лучшего.

Но куда хуже дело обстояло с физическим состоянием наших войск. Еще до первых столкновений с турками на российскую армию обрушились крайний недостаток провианта и тяжелейший климат. Поскольку данные о полнейшей неподготовленности Прутского похода в продовольственном отношении давно уже стали хрестоматийными, имеет смысл упомянуть единственно о распоряжении по армии от 5 июля о приобретении, “где возможно”, ручных жерновов для перемолки в частях самостоятельно же собранного зерна11. Нечего и говорить, что подобный характер питания не мог не вызвать у личного состава массовые желудочно-кишечные расстройства, резкое снижение общефизического тонуса12.

Что же касается климата, то дневная температура в местах тогдашнего движения русской армии составляла в июле, как правило, +38 - 40 °. Даже для закаленных солдат подобный температурный режим был, конечно, трудно-переносимым. И совсем худо приходилось рекрутам. Дело в том, что из упомянутых новобранцев 7261 человек призывались из Московской губернии, 1341 - из Архангелогородской, а 1105 - так и вовсе из Сибирской13.

Нельзя не добавить также, что лишения российских солдат усугублялись отсутствием палаток. Много внимания уделивший обеспечению армии понтонами, Петр I вспомнил о солдатских палатках только в конце июля, с безнадежным запозданием распорядившись закупить полотна для них во Львове14. При обычных для тех мест перепадах дневной и ночной температур в летние месяцы в 15 - 17° ночевки солдат под открытым небом явно не укрепляли их здоровье.

Как ни поверни, изначально адаптированные к жаркому климату, бесперебойно снабжавшиеся провиантом с перевалочной базы в Исакче, турецкие войска превосходили изнуренных до предела русских по физическому состоянию15. Впрочем, анализируя военную ситуацию на Пруте, нельзя игнорировать еще и фактор тактический. Может, российским войскам удалось занять на местности Хуш господствовавшие высоты, подготовить глубоко эшелонированную систему временных фортификационных сооружений?

Увы, занятая русской армией к 9 июля позиция отличалась изрядной невыгодностью и была инженерно малообустроена. Скученно расположившиеся в узкой низине, площадью всего около трех квадратных километров, успевшие окопать невысоким бруствером менее половины окружности лагеря (остальной периметр прикрывался одними переносными рогатками) наши дивизии оказались к тому же в почти целиком простреливаемом турецкой артиллерией пространстве16. Эффективная оборона подобной позиции – даже без учета отсутствия провианта - безусловно исключалась.

Разумеется, у русской стороны оставалась возможность (неслучайно зафиксированная в решениях военного совета и от 9, и от 10 июля17) идти на прорыв, сойтись с противником врукопашную. Понесшая значительные потери во время яростного, но беспорядочного штурма русского лагеря вечером 9 июля турецкая пехота вряд ли выдержала бы прямой штыковой удар наших войск. В этом отношении прорыв бесспорно имел предпосылки успеха.

Загвоздка состояла в другом. Оставшимся почти без боевого конского состава русским дивизиям противостояли не только пехотные подразделения турок, но еще и, по меньшей мере, 20 тысяч конных спагов (не считая отмеченных 20 - 30 тысяч татар). Пока русские войска укрывались за рогатками, они были почти неуязвимы для вражеской кавалерии. Но в случае атаки турецких позиций наши солдаты немедленно оказались бы под ударом татар и спагов. Безусловно сохранившие способность провести - в аффективном состоянии – скоротечный успешный бой с вражеской пехотой, пробиться сквозь линии турецких окопов, ветераны Полтавы однозначно не имели никаких шансов одолеть конницу противника.

Итак, положение русской армии на Пруте 10 июля 1711г. было в военном отношении, думается, безнадежным18. Продолжение обороны на абсолютно невыгодной позиции грозило смертью от голода и массированных артиллерийских обстрелов, прорыв – гибелью от сабель татар и спагов. Самолично внесенная Петром I в черновик “Гистории Свейской войны” хрестоматийная фраза о том, что 10 июля наступило время “или выиграть, или умереть19, оставляет впечатление лукавой риторики. Реальный выбор был иным: смерть или капитуляция20.

И вот утром 10 июля в расположении российских войск появились белые флаги21 - Петр I решил вступить в переговоры. После длительных колебаний турецкое командование ответило согласием. Представлять нашу страну царь определил барона П.П. Шафирова22.

Дальнейшее хорошо известно: в ходе крайне напряженных трехдневных переговоров Петру Шафирову удалось переиграть турок, заключив 12 июля сопряженный с относительно умеренными потерями для России мирный договор. Поскольку обстоятельства заключения Прутского мира получили детальное освещение в литературе, в рамках данной статьи имеет смысл коснуться единственно вопроса о роли в этих переговорах финансового фактора. Другими словами, в какой мере результаты переговоров на Пруте обусловил давно установленный факт доставки российской стороной в турецкий лагерь внушительной денежной суммы23?

Начать с того, что доставленная ротмистром А.П. Волынским 14 или 15 июля позаимствованная из походной армейской казны сумма была в самом деле внушительной – 250 тысяч рублей серебряной монетой. Если учесть, что весь государственный бюджет нашей страны на 1710г. составил 3,045 млн.рублей (в приходной части)24, то легко исчислить, что туркам единовременно передавалось около 1/12 годового национального дохода. Но, может, обозначенная сумма являлась контрибуцией, формой откупа побежденных?

Совокупность зафиксированных в российских документах прямых и косвенных данных категорически свидетельствует: деньги предназначались лично великому везиру Балтаджи Мехмед-паше, кяхье [начальнику канцелярии] Осман-аге, чавуш-баше Ахмед-аге, командующему янычар Юсуф-паше. Разумеется, в случае капитуляции или разгрома российской группировки ее походная казна и так оказалась бы в распоряжении турок. В таком случае, однако, бочки с серебром стали бы официальными трофеями или же добычей солдат и офицеров, миновав тем самым карманы великого везира и его ближайших соратников.

Другое дело: а на какие уступки пошло ослепленное, так сказать, алчностью турецкое командование? Ведь собственно турецкие геополитические цели в тогдашней войне с Россией (ключевой из которых было, конечно, возвращение Азова) оказались вполне достигнуты в ходе переговоров на Пруте. По образному выражению современного российского автора, “великий везир Мехмед Балтаджи... сумел “захлопнуть окно” на Азовское море, пробитое Петром I в 1696г.”25

Думается, тайно привезенные в расположение турок деньги явились платой за иную уступку – беспрепятственный уход из едва не ставшей гигантской могилой низины в излучине реки Прут обескровленных русских дивизий. Как представляется, именно благодаря убедительно предложенным многоопытным дельцом П.П. Шафировым 250 тысячам рублей (по ехидству судьбы, так и не доставшимся адресатам26), наши войска получили возможность 12 июля выступить из лагеря “с распущенными знаменами, барабанным боем и с флейтами перед каждым полком27. Катастрофа не состоялась.