uzluga.ru
добавить свой файл
ПРИЛОЖЕНИЕ №1

Анатолий Алексин. Безумная Евдокия


© Copyright Анатолий Алексин.

WWW: http://anatoly-aleksin.com/

Origin: http://mirny.yakutia.ru/vrem/lit/aleksin/aleksin.html


Порою, чем дальше уходит дорога жизни, тем с большим удивлением двое,

идущие рядом, вспоминают начало пути. Огни прошлого исчезают где-то за

поворотом... Чтобы события на расстоянии казались все теми же, теми же

должны остаться и чувства.

А у нас-то с Надюшей где был тот роковой поворот? Сейчас, когда

несчастье заставило оглянуться назад, я его, кажется, разглядел. И если

когда-нибудь Надя вернется...

Мысленно я все время готовлюсь к тому разговору. Это, я думаю, еще не

стало болезнью, но стало моей бессонницей, неотступностью. Ночами я веду

диалог, в котором участвуем мы оба: Надя и я. Сюжет диалога всегда

одинаков: это наша с ней жизнь.

Если прошлое вспоминается "в общем и целом", оно, наверное, умерло

или просто не имеет цены. Лишь детали воссоздают картину. Подчас

неожиданные, когда-то казавшиеся смешными, они с годами обретают

значительность.

Так сейчас происходит со мной.

Но почему все, о чем я теперь вспоминаю, так долго не обнаруживало

себя?

Я должен восстановить разрозненные детали. Быть может, собравшись

вместе, они создадут нечто цельное?

Мы с Надей работали в конструкторском бюро на одном этаже, но в

разных концах коридора. Встречаясь, мы говорили друг другу "здрасьте!",

не называя имен, потому что не знали их.

Когда же меня вместе с чертежной доской решили переселить в Надину

комнату, некоторые из ее коллег запротестовали: "И так уж не

протолкнешься!"

- Одним человеком меньше, одним больше... - стал убеждать

представитель дирекции.

- Это смотря какой человек! - сказала Надюша.

Потом, возникая из-за своей чертежной доски, словно из-за ширмы

кукольного театра, я нарочно встречался с Надей глазами и улыбался,

чтобы она поверила, что я человек неплохой. С той же целью я пригласил

ее однажды на концерт знаменитой певицы.

- Пойдемте... Я тоже пою! - сказала она. И добавила: - Правда, есть

одно затруднение: у меня насморк и кашель. Таких зрителей очень не

любят.

Но именно там, в Большом зале Консерватории, я ее полюбил. В течение

двух отделений Надя героически старалась не кашлять и не чихать. А когда

знаменитую певицу стали вызывать на "бис", она шепнула:

- У вас нет платка? Мой абсолютно промок. Вот уж не ожидала от своего

маленького носа такой бурной активности!

Она напоминала ребенка, который в присутствии гостей, повергая

родителей в ужас, может поведать обо всех своих намерениях и выдать

любые тайны семьи.

"Милая детская непосредственность..." - говорят о таких людях. Надина

непосредственность никогда не была "милой" - она была удивительной.

Покоряющей... Ее синонимом была честность. Я-то ведь не отважился

сообщить ей, что сочиняю фантастические рассказы, которые никто не

печатает! Тем более что, как я узнал окольным путем, она этот жанр не

любила:

- Столько фантастики в реалистических произведениях!.. А когда я

сказал Надюше, что мечтаю на ней жениться, она ответила:

- Только учтите, у меня есть приданое: порок сердца и запрет иметь

детей.

- В вас самой столько детского! - растерянно пошутил я.

- С годами это может стать неестественным и противным, - ответила

Надя. - Представьте себе пожилую даму с розовым бантиком в волосах!

- Но ведь можно, в конце концов, и без...

- Нет, нельзя, - перебила она. - Представляете, какая у нас с вами

была бы дочь!

С той поры иметь дочь стало нашим главным желанием. Будущие родители

обычно мечтают о сыновьях, а мы ждали дочь.

"Ясно... Запретный плод!" - говорили знакомые. Эти восклицания были

не только банальными, но и неточными. Надюша, мало сказать, не

прислушивалась к запретам врачей - она просто о них забыла. И только

глаза, которые из-за припухлости век становились по утрам вроде бы

меньше и уже, напоминали о том, что порок сердца все-таки есть.

- Почти всех женщин беременность украшает. На ком ты женился? -

говорила Надюша, разглядывая себя в зеркале по утрам.

Другие мечтали о сыновьях. А мы ждали Оленьку. И она родилась. "Она

не могла поступить иначе, - написала мне Надюша в своей первой записке

после того, как нас на земле стало трое. - Меня полгода держали в

больнице. Разве она могла обмануть мои и твои ожидания? Спасибо ей!"

С этой фразы, я думаю, все началось. Эта фраза перекинула мост и в

тот страшный день, который разлучил нас с Надюшей. Мост длиною в

шестнадцать лет и два месяца...


* * *


Это было воскресенье. По радио началась передача "С добрым утром!".

Надя вместе с картошкой, которую она чистила, переместилась поближе к

приемнику.

- Не пою сама, так хоть послушаю, как поют другие, - сказала она.

- А разве ты уже... не поешь? - удивился я.

- А разве ты не заметил?

- Я как-то... Пожалуйста, не сердись.

- Наоборот, я горжусь: незаметно уйти со сцены - это искусство.

Надя любила подтрунивать над собой. Я знал, что на это способны

только хорошие и умные люди.

Жизнерадостные голоса, женский и мужской, попеременно, как бы забегая

из радиоприемника к нам в комнату, желали, чтобы утро для всех было

ясным и добрым.

В дверь постучали.

- Звонок не работает, - сказала Надюша. - Пробки, что ли, перегорели?

Стоило мне прикоснуться к замку, как по ту сторону двери вскрикнули:

- Оля дома?

Я увидел на пороге Евдокию Савельевну, классную руководительницу

нашей Оленьки, и двух Олиных одноклассников - Люсю и Борю.

- Вырос Боря нам На горе! - пошутила однажды Оленька.

Она часто и легко переходила на рифмы.

Боря был самым высоким в классе и всегда что-нибудь или кого-нибудь

собой загораживал. А тут он хотел, чтобы Евдокия Савельевна сама его от

меня заслонила, и поэтому неестественно пригибался.

Хрупкая Люся тоже пряталась за громоздкой, но очень подвижной фигурой

своей классной руководительницы.

Евдокия Савельевна была в брюках, старомодной шляпе с обвислыми

полями и с рюкзаком за спиной.

- Оля дома? - повторила она.

- Нет.

- Она не вернулась?!

- Нет.

- Как... нет?! Что вы говорите?

- Она же ушла вместе с вами. В поход.

- Это так. Это. безусловно, так. Но вчера вечером она куда-то

исчезла.

Я почувствовал, что сзади, за мной, стоит Надя. Она не сказала ни

слова. Но я почувствовал, что она сзади. - И ночью Оленьки не было? -

полушепотом-полукриком спросил я.

Они молчали. Это было ответом, который заставил Надюшу за моей спиной

произнести:

- Где же она теперь?

Я не узнал Надиного голоса. Не уловил привычных для меня интонаций.

Трудное умение взглянуть на события собственной жизни со стороны,

спокойное чувство юмора всегда помогали Наде удерживать себя и меня от

радостной или горестной истерии.

- Ты бы одолжила мне свое чувство юмора, - как-то попросил я ее.

- У меня... юмор? Смешно! - сказала она. - Но свой собственный

сбереги. Он помогает смягчать крайние человеческие проявления.

- Эти проявления всегда очень опасны, - сказала она в другой раз. -

Потому что отрывают человека от людей и делают его одиноким.

- Не понимаю, - сознался я.

- Значит, виноват объяснявший! Мы часто излагаем то, о чем размышляли

целые годы, так, будто и наш собеседник размышлял вместе с нами. И еще

удивляемся: почему он не понимает нас с полуслова!..

Я любил, когда Надюша мне что-нибудь растолковывала: она делала это

легко, не настырно. "Преподавай она в школе, все были бы отличниками", -

думал я.

- Вот и растолкуй мне... О вреде, как ты сказала, "крайних

человеческих проявлений"!

- Верней, о бестактности их, - сказала она. - Это как раз очень ясно.

Например... Когда слишком уж бурно ликуешь, не мешало бы вовремя

спохватиться и подумать о том, что кому-то сейчас впору заплакать. А

упиваясь собственным горем, не мешает подумать, что у кого-то в душе

праздник, который, может быть, не повторится. Надо считаться с людьми!

И вот впервые Надя изменила себе. Ее тревога не знала границ, не

могла щадить окружающих.

- Где же она... теперь? - повторила Надюша.

Потрясенный ее состоянием, я крикнул:

- Оля просто не вынесла. Всему есть предел!

Я сказал так, потому что именно они, те трое, все еще стоявшие за

порогом, были причиной частых страданий и слез нашей дочери.

- Сейчас уже утро. А ее нет! Ее нет... Где же она?! Куда же она?.. -

спрашивала меня Надя.

Она сама приучила меня чаще задавать сложные вопросы, чем отвечать на

них. Поэтому я беспомощно повторял одну и ту же нелепую фразу:

- Не волнуйся, пожалуйста, Наденька. Не волнуйся!

А те трое были еще за порогом. "Виновники... главные виновники того,

что произошло!" - мысленно повторял я.

Что именно произошло, я не знал. И неизвестность, как всегда в таких

случаях, была самым страшным.

Огромная шляпа с обвислыми полями скрывала лицо Евдокии Савельевны.

Люся по-прежнему пряталась за спиной классной руководительницы, а Боря

изучал каменные плитки у себя под ногами.

Наверно, я смотрел на них не просто с осуждением, а с ненавистью.

Евдокии Савельевне было пятьдесят четыре года: она называла себя

"предпенсионеркой". Но ей можно было бы дать и пятьдесят семь лет и

тридцать девять: она была, как говорят, женщиной без возраста.

Поскольку Евдокия Савельевна раз и навсегда решила, что внешность и

годы значения для нее не имеют, она и одежде никакого внимания не

уделяла. Поверх модных, где-то впопыхах, случайно купленных брюк она

могла надеть широкую юбку, заправить в нее мужскую ковбойку, а в

короткие, под мальчишку подстриженные волосы воткнуть костяной гребень

"времен Очаковских и покоренья Крыма". Приблизительно в таком виде и

предстала она перед родителями учеников 9-го класса "Б" на одном из

собраний. На том собрании Евдокия Савельевна, помнится, объясняла нам,

как важно прививать детям чувство прекрасного, учить их замечать и

понимать красоту.

А ранней весной я увидел ее в белой панаме с такими же печально

обвислыми полями, как будто на улице стояла жара. Хотя все, и она в том

числе, были еще в пальто... В тот раз она, продолжая борьбу за

прекрасное, вела свой класс в какой-то музей. А я пришел сообщить, что

Оленька готовится к выставке юных скульпторов, и попросил освободить ее

от экскурсии.

- Привычная мизансцена! - воскликнула Евдокия Савельевна. - Все

вместе, а она - в стороне.

Классная руководительница очень любила, чтобы все были вместе. И с

ней во главе!.. Я был уверен, что в искусстве ей ближе всего хор и

кордебалет.

В классе она прежде всего замечала незаметных и выделяла тех, кто

ничем абсолютно не выделялся.

Характер у нее был вулканического происхождения. Говорила она громко,

то восторгаясь, то возмущаясь, то изумляясь.

- Наша безумная Евдокия! - сказала о ней Оля.

С тех пор у нас дома ее так и стали называть: "безумная Евдокия".

- Костя Белкин еще недавно не мог начертить прямую линию, а теперь у

него по геометрии и черчению твердые тройки! - восклицала она на

родительском собрании. - Учительница математики предполагает, что в

будущем он может добиться четверки. Это радостное событие для нас всех.

- Люсю Катунину включили в редколлегию общешкольной стенной газеты.

Она умеет писать заголовки. Это приятно для нас всех!

"Все", "со всеми", "для всех" - без этих слов не обходилось ни одно

ее заявление. Она хвалила тех, кто смог наконец начертить прямую линию,

и тех, кто умел писать заголовки. Но о нашей дочери, которая училась в

художественной школе для особо одаренных детей, она вспоминала лишь в

связи с тем, что Оленька в чем-то не приняла участия и куда-то не пришла

"вместе со всеми".

Когда Оле было семь лет, у нее обнаружили искривление позвоночника.

Мы повезли ее к Черному морю, в Евпаторию. Там к Оленьке впервые пришло

признание. Весь пляж поражался ее умению лепить фигуры людей и зверей,

рисовать на мокром песке пейзажи и лица. "Чем сегодня порадует ваша

Оленька?" - спрашивали у нас с Надей.

Но "безумную Евдокию" Оленька никогда и ничем не радовала. Она ее

огорчала. Хотя за девять лет, которые минули после нашей поездки в

Евпаторию, дочь добилась больших успехов. Они-то и раздражали классную

руководительницу. Про Оленьку нельзя было сказать, что она "как все". Но

разве она в этом была виновата?

Кроме Оли, никто в 9-м "Б" не собирался стать скульптором или

художником. Но Евдокия Савельевна уважала людей других профессий.

- Вася Карманов оправдал мои надежды. Полностью оправдал! -

восклицала она. - Стал директором троллейбусного парка! А начал с того,

что сидел за баранкой.

- Прошел путь от водителя до руководителя, - сказала нам дома

Оленька. - 'Точнее сказать, проехал!

- Вот Леша Лапшин... Полностью оправдал мои ожидания! - шумела на

родительском собрании "безумная Евдокия". - Теперь он старший диспетчер.

Старший! Я хочу, чтоб и ваши дети были такими.

Более дерзких задач она перед нами не ставила.

Она постоянно воспитывала учеников нынешних на примере учеников

бывших, для чего устраивала встречи и собеседования. А Оленька в это

время занималась в художественной школе. Да еще изучала итальянский,

чтобы прочитать о гениях Возрождения на их родном языке.

Иногда после родительских собраний Евдокия Савельевна упрямо пыталась

познакомить меня с моей собственной дочерью. "Лицом к лицу - лица не

увидать!" - процитировала она в одной из таких бесед. "Есенин имел в

виду временные расстояния", - отпарировал я.

На всех бывших учеников у Евдокии Савельевны была заведена картотека.

Как в читальнях и библиотеках на книги... В карточках, помимо адресов,

телефонов и библиографических сведений, было отмечено, когда проведена

встреча с бывшим учеником и сколько ребят присутствовало.