uzluga.ru
добавить свой файл
Чингиз Торекулович Айтматов. Лицом к лицу


----------------------------------------------------------------------------

Чингиз Торекулович Айтматов (1928).

Издание: Чингиз Айтматов, "И дольше века длится день" ("Белое облако

Чингизхана"), Роман; "Лицом к лицу", Повесть.

Изд-во: Главная редакция Кыргызской Советской Энциклопедии, Бишкек,

1991.

OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com), 8 сентября

2002.

Библиотека Александра Белоусенко - belousenkolib.narod.ru

----------------------------------------------------------------------------

ЛИЦОМ К ЛИЦУ


Повесть

ПРЕДИСЛОВИЕ


Впервые за всю мою творческую практику я возвращаюсь вновь к давно уже

опубликованному произведению. Повесть "Лицом к лицу" написана более тридцати

лет назад. Пожалуй, именно с этой небольшой вещи и начался мой литературный

путь. Если же она до сих пор сохраняет в себе некий смысл, интересный для

современного читателя, то это говорит, мне думается, прежде всего о том, что

была она задумана искренне. Я пытался вложить в нее тот жизненный опыт,

который тогда у меня за плечами имелся,- ведь мои отрочество и юность

совпали с войной и первыми послевоенными годами. В четырнадцать лет я стал

секретарем аильного (сельского) Совета, затем был налоговым агентом, то есть

собирал с семей денежный налог. Все это прошло через меня, через мою

юношескую психологию как очень большое испытание. Я увидел людей в

экстремаль-ной ситуации тех военных и послевоенных лет и сам нес посильную

ношу.

Казалось, теперь можно было бы и не вспоминать о прошлом, однако ныне,

когда мы пережи-ваем общественный подъем, я имею в виду перестройку и

гласность, которые открыли для нас ранее запретные творческие ворота, нам

стало особенно ясно, что далеко не весь урожай собрали мы с литературных нив

в свое время. Да, многое было под запретом, многое подавалось тенден-циозно,

но были и своего рода установившиеся взгляды на то, как, допустим, надо

изображать войну, человека на войне,- ведь мы победители, значит,

соответственно этому должен выступать и литературный герой. И вот теперь, по

прошествии многих-многих лет, пожалуй, к чести совсем еще молодого прозаика,

каким был я тогда, можно отметить, что я обратился к теме, насколько мне

известно, в ту пору почти никем еще не затронутой,- судьбе дезертира, его

жены и его матери.

Повесть "Лицом к лицу" была напечатана в журнале "Октябрь", она

получила читательское признание, и критика не обделила ее своим вниманием,

но, повторяю, много времени прошло с тех пор, и все же я решил вернуться к

ней и вспомнить то, от чего мне в свое время пришлось отказа-ться по

цензурным соображениям,- от каких-то глав, каких-то поступков моих героев,

которые прежде весьма осложнили бы судьбу моего произведения.

Думается, теперь мне удалось полнее показать всю глубину трагедии

тогдашних людей, связанную с тем, что война стала для нас не только

победоносным историческим событием, но она послужила и тяжелейшим испытанием

для каждого человека в отдельности. Уже тогда осознава-лось то, о чем мы

печемся сейчас, война как таковая является страшной разрушительной силой,

так или иначе она несет даже побеждающей стороне огромные бедствия и многие

жертвы. Уже тогда происходил конфликт отдельной личности, отдельного

человека с общепринятым понимани-ем долга - в частности воинского долга.

В прежней редакции эта коллизия оказалась несколько обойденной по той

причине, что опре-деленную роль тут играла тема раскулачивания, которая, как

мы некогда полагали, являлась фактором классовой борьбы. Оно и на самом деле

было классовой борьбой, так как велась та борьба против здравых крестьянских

сил, против работящих крестьян и более того - против самой психологии

крестьянина-труженика, которая воспитывалась многими и многими поколениями.

Именно этот конфликт, это столкновение, это противоречие и повлияли на

судьбу моего героя, который оказался дезертиром. Я попытался рассказать

читателю, что это значило с общест-венной точки зрения, с точки зрения

народной морали, с точки зрения гражданского долга, но одновременно мне

хотелось показать трагедию этого человека и его семьи, людей, которые тщетно

пытались уклониться от этого конфликта, уйти от неразрешимого спора между

личностью и долгом.

Думается, мне более или менее удалось восстановить первоначальный

замысел в той его полноте, с которой следовало бы написать мою повесть, хотя

прошли - повторюсь еще раз - многие и многие годы. Кстати, жизненная

коллизия, сходная с той, в которой оказались мои герои, нашла позднее, а

именно почти два десятка лет спустя, свое отображение, причем, по-моему,

более яркое, в повести Валентина Распутина "Живи и помни". После того, как я

прочитал ее, я уже не возвращался к своей вещи, не перечитывал ее

при-стально, а вот теперь, при переделке, вдруг обнаружил, что был у меня

тот же мотив, правда, буквально в двух-трех фразах о том, как моя героиня

испугалась, что забеременела. Но, видно, опасения не подтвердились, страх

забылся, она успокоилась, а у Распутина на этом построена вся его

великолепная повесть. Впрочем, я не жалею - один пишет так, другой видит

по-своему. Сейчас я вспомнил то, чего не сумел сказать прежде, потому что

тогда это не было бы принято и понятно.

В свое время я обдумывал одно сюжетное событие, которое не решился

включить в повесть именно из-за его связи с темой раскулачивания. Теперь же

восстановлена целая большая глава о том, как умирает мать моего героя, а он

не может даже похоронить ее, хотя находится совсем неподалеку. Незадолго до

своей смерти мать, видя безвыходное положение сына, предлагает ему уйти

туда, куда некогда бежали ее братья-кулаки. Вот тут и возникала важная связь

трагических тем.

И в заключение мне хотелось бы выразить признательность Люсьену

Лейтесу, моему швейцар-скому издателю, моему доброжелательному другу и

вообще замечательнейшему человеку за то, что он побудил меня вернуться к

моей первой повести. Без него это вряд ли бы случилось. Я благодарен ему,

ибо, написав три десятка страниц, почувствовал, что это сделано не зря.

Чингиз Айтматов

ЛИЦОМ К ЛИЦУ*

* Печатается по ж. "Литературный Киргизстан", Э 3, 1990.

Мимо единственного на полустанке фонаря косяками проносились охапки

сырых тополиных листьев. В эту ночь тополя роняли листву. Прямые и стройные,

как шомпола, упруго раскачива-лись они на ветру, и шум их высоких вершин

напоминал отдаленный рокот моря.

Темна ночь в ущелье Черной горы. Но еще непроглядней она на маленьком

полустанке под горой. Время от времени темнота словно колышется от света и

грохота поездов; поезда проносятся дальше, и снова на полустанке темно и

безлюдно.

Эшелоны идут на запад. Вот и сейчас подошел длинный состав с

пропыленными вагонами. В приоткрытой топке паровоза сверкнуло огне-красное

пламя; лязгнув буферами, вагоны останови-лись. Никто не сошел на полустанке,

никто не крикнул: "Какая это станция?" Люди, истомленные дальней дорогой,

спали в вагонах. Только неостывшие оси колес продолжали еще тонко

поскрипывать.

Когда дежурный по станции, размахивая фонарем и тяжело топая сапогами,

пробежал в голову состава, из предпоследнего вагона высунулся дневальный. За

плечом у него смутно блеснул штык винтовки.

Дневальный, вытянув шею, стоял у двери, напряженно всматриваясь в

темноту и прислушива-ясь. В ущелье, как всегда, дул резкий ветер, за

приземистой станционной улочкой, где-то под обрывом, натруженно, подспудно

гудела река. По лицу дневального скользнул холодный тополиный лист - словно

коснулась щеки дрожащая ладонь человека. Дневальный отпрянул, поглядел

внутрь вагона. Потом снова выглянул: безлюдье, ветер, ночь...

Спустя минуту вороватой тенью отделился от вагона человек в шинели,

отошел к кустам у арыка и скрылся в них. Раздался пронзительный свист.

Человек в кустах рванулся бежать, но тут же притих, прижался к земле. Он

понял: это дежурный давал свисток к отправлению. Вагоны тяжело заскрипели, и

поезд тронулся в свой дальний путь.

Отгудели над рекой пролеты моста. Дальше - туннель. Паровоз, прощаясь,

заревел во всю мощь своей глотки.

Когда стихло эхо в скалах, когда наконец успокоились растревоженные

галки на станционных деревьях, человек приподнялся в кустах и начал дышать

шумно и жадно, словно перед этим долго сидел под водой.

Все глуше и реже постукивали рельсы, откликаясь на бег удаляющихся

колес.

Бурно вздыхали тополя. С гор тянуло запахом осенних выпасов.

Темна ночь в ущелье Черной горы...

С тех пор, как Сейде родила, сон у нее чуток, как у птицы. Перепеленав

ребенка в сухое, она сидела при свете фитиля, приткнувшись боком к бешику*.

Ее смуглая гладкая грудь, выпростан-ная наружу, мягко нависла над детской

головкой.

* Бешик - детская кочевая люлька.

В углу, накрывшись поверх одеяла чананами, спала свекровь. Старая она,

слабая, кашляет со стоном, как больная овца. Сил хватает лишь на то, чтобы

молиться Богу. Даже во сне бормочет: "О Создатель, вручаю тебе судьбы

наши..." Когда Сейде уходит на работу, старуха нянчит внука. Все-таки

помощь! Она и в поле носит ребенка, чтобы мать покормила его грудью, а сама

дышит с хрипом, и руки мелко трясутся. Старухе очень трудно, но она никогда

не жалуется: кому, как не ей, нянчить первенца своей единственной снохи?

Давно уже за полночь, а все не спится. Да и можно ли спокойно уснуть?

Кто бы мог подумать, кто мог ждать, что настанут такие времена? Появились

слова, ранее не слыханные: "герман", "фашист", "повестка"... В аиле что ни

день, то проводы. С курджунами, с мешками за спинами собираются мужчины на

большой дороге, набиваются в брички и кричат на прощанье: "Э, полно вам

слезы лить!" Брички трогаются, мужчины машут тебетеями: "Кош! Кайыр,

кош..."* Заплакан-ные женщины и дети, сбившись в кучу, стоят на бугре, пока

брички не скрываются из глаз, потом молча расходятся. Что-то будет дальше,

что ждет их впереди? Вернутся ли с войны аскеры**?

* Кош, кайыр, кош - до свидания, прощайте.

** Аскер - солдат, воин.

Прошлым летом, когда Сейде, чабанская дочь, вошла в семью мужа, их дом

еще не был достроен: стены не засаманены и не оштукатурены, крыша не залита

глиной. Если бы снова вернуть те дни! Урывками достраивали они свой дом, и,

может быть, так же урывками Сейде грелась в лучах своего короткого счастья.

Помнится, из арыка бежала теплая струйка воды, а они с мужем, высоко

взмахивая кетменями, перемешивали полову с землей и, заголив ноги до бедер,

месили звучно чмокавшую глину. Это была тяжелая работа: новое сатиновое

платье Сейде полиняло за несколько дней, но они совсем не замечали

усталости. Муж тогда казался очень довольным, он то и дело хватал жену за

полные смуглые руки, обнимал и, балуясь, наступал ей в глине на ногу. Сейде

вырывалась, со смехом бегала вокруг ямы. Когда муж догонял ее, она сердилась

для виду:

- Ну, оставь, оставь же! Ведь мать увидит - и не стыдно? - А сама тут

же пряталась за плечи мужа, на мгновение прижимаясь к его спине сильными,

упругими грудями.- Ну, довольно, говорю, ой, ты посмотри только на себя, на

кого ты похож, все лицо в глине!

- А ты сама-то ? Сперва на себя посмотри!

И Сейде доставала из карманчика бешмета, брошенного в тени под деревом,

маленькое круглое зеркальце. Это она не ленилась делать и всякий раз,

застенчиво отворачиваясь от мужа, с восхищением смотрела в зеркальце на свое

раскрасневшееся лицо, заляпанное глиной. Но ведь глина не испортит красоты -

стоит только смыть ее. Сейде смеялась перед зеркальцем, смеялась от счастья.

Пусть себе брызжется глина!

Вечером, искупавшись в арыке, она ложилась под урючиной в постель, тело

ее долго сохраня-ло запах и прохладу проточной воды. А в темной синеве ночи

над головой матовым перламутром светились иззубренные вершины снежного

хребта, на люцернике, за арыком, цвела свежая, душистая мята, и где-то

совсем рядом в траве пел перепел. Ее охватывало отрадное ощущение светлой

спокойной красоты в себе самой и во всей окружающей ее жизни, и она еще

ближе пододвигалась к мужу, мягко закидывала руку за его шею. А сколько они

мечтали в ту пору! О том, как достроят дом, как обзаведутся хозяйством, как

пригласят к себе ее родителей и какие приготовят для них подарки... Все это

было счастьем. Время тогда летело стремглав - не заметишь, как день

сменяется ночью.

Когда засаманили стены, началась война. Кое-как, наспех, оштукатурили

стены внутри дома, и тут начали брать джигитов в армию.

Никогда не забыть того дня, не остыло еще горе разлуки. Словно вчера

все это было. Мобили-зованных провожали всем аилом за околицей. Сейде

постыдилась людей и не посмела проститься с мужем так, как ей хотелось: ведь

она была здесь совсем новенькой келин*. Она неловко сунула мужу руку,

потупилась, боясь показать слезы; так они и расстались. Но когда джигиты

скрылись в степи, Сейде вдруг поняла до боли, что надо было послушаться

сердца, отбросить стыдливость перед старшими, и, может быть, в последний раз

крепко обнять, крепко поцеловать мужа. Как горько упрекала она себя! Не

успела даже шепнуть ему на ухо о своей смутной догадке: кажется она

забеременела. Но было уже поздно. Потерянного не воротишь. Там, далеко в

степи, пыль застилала дорогу. С той поры потянулись гнетущие дни, и все,

чего она не сумела выполнить, теперь спеклось кровью в груди; она всегда

ощущала в своей груди этот жгучий, мучительный комок.

* Келин - молодка, невестка.

Фитиль догорал. Жалко было отнять грудь у маленького: он так хорошо

уснул с соском во рту; иногда вдруг шевельнется и опять нежно зачмокает.

Далеко отсюда кочевали мысли Сейде.

Со двора кто-то осторожно постучал в окно. Сейде вскинула голову,

насторожилась. Снова повторился негромкий прерывистый стук. Сейде быстро

отняла грудь, сбросила с плеч чапан и легкими шагами подошла к окну,

бессознательно застегивая на груди пуговицы платья. Через низкое окно во

дворе ничего не видать - мрак.

Сейде зябко передернула плечами, чуть слышно звякнули подвески на

косах.

- Кто там? - подозрительно спросила она.

- Я... Открой... Сейде! - приглушенно и нетерпеливо ответил хриплый