uzluga.ru
добавить свой файл
Из рассказов Гены Каретникова


С В Я Т О С Л А В Ф Ё Д О Р О В И Ч И

С В Я Т О С Л А В Т Е О Ф И Л О В И Ч


ВЕРШИТЕЛЬ И ИСПОЛНИТЕЛЬ


-Окончив Одесский Политехнический Институт в 1958 году, товарища Ка- ретникова Геннадия Афанасьевича направили к нам, в Пензенский Совнархоз для прохождения дальнейшей работы.

-Саня, чёрт, никак ты ещё не очухался? Посмотри сюда – 10 часов. Ты ведь референт, мне наплевать, что было вчера, утром должен быть в форме. Посмотри теперь сюда. Как?

-Ну, с тобой...с вами, Фёдорыч, кто сравнится?

-Тебе через час сам знаешь куда. Я говорю – в архив! Материалы чтоб московские, чтоб никакого сучка, ни задоринки. Ха-ха!

-Я что подводил когда?

-Как референт нет, а бумаги у тебя всегда какие-то мятые, в пятнах, колбасой пропахли. А эти круги отчего?

-Так у вас же Маринка - бухгалтерша чай пила, от чашки и круги.

-Я не про Маринку. Читаешь ты что? Товарищ культурный (палец в мою сторону),может не так понять. Как-то нескладно: «окончивши институт, товарища направили…» дальнейшая работа…Вы как считаете, это правильно? (Это мне).

-Ну почему же – с готовностью откликнулся я – вот и у Чехова есть «и пробивши третий звонок, поезд тронулся..»

-Да-а? Ну ладно. Санёк, ты намёк понял? Не излагай свои мысли, а читай. У меня тоже здоровье не железное, а ещё почти час (это говорит Главный инженер Пензенского Совнархоза по промышленности Святослав Фёдорович Иванец) – продолжай, но с самого начала.

Санёк, Александр Александрович Курносов, он же Сан Саныч, гордившийся звуками своей должности, бросил красноречивый взгляд на меня, прося сочув-ствия.

-Читать, что тут Ираида наляпала, два часа. Одни бабьи сплетни.

-А ты сам готовь доклады.

-Референту! Марать бумагу! Лучше уйду назад, на завод. – Сан Саныч, быв- ший настройщик-регулировщик был красив, с необычно густыми цвета вороньего крыла волосами (цыганскими?), стрижка « высокий ёжик» а-ля Керенский - углы по бокам, темя плоское. Говорил «по-пензятски», при среднем росте не сутулил- ся, а постоянно был чуть согнут в пояснице, что делало его походку «косолапой». Его пагубное пристрастие – большая проблема для начальника. Изложенное ниже Сан Саныч рассказывал в нашей курилке, когда снова перешёл в настройщики на завод при нашем НИИ. «Фёдорыч всё талдычил: «Референт не должен сидеть, как на иголках, и ждать до одиннадцати, сжимая больную репу. У него всегда должен быть запас – две-три бутылки. Должен помнить – не один он болеет.Я ведь сам не пью, мне только после работы снять нагрузку, утром поправиться. Все дела!»

-Сначала он орал «Где запас? Чтоб всегда в малом сейфе был н.з.!» - рассказывал Саня – и в первый же вечер мы все три оприходывали, это после нашей, законной. Заснули в кабинете, Фёдорыч храпел на весь Дом Советов, к утру, как моя доча Нюнька, по шейку опрудился. Результат – в бутылках ни капли, состояние такое! До одиннадцати не доживём, нечего и думать! Фёдорыч совсем оборзел, как говорил наш полкан, деморализовался. Стал звонить по отделам, и просить…прямым текстом. А у самого слёзы из глаз, икота, отрыжка. И везде отлуп. Вырвал я него трубку, он аж взвыл. Я ему: «заткнись алкаш, хочешь засветить всё управление?» Напрягся я. Собрался. Рабочая ведь закалка. И смекалка! Звоню директору ближайшего нашего завода.

-Товарищ Калошин, с вами говорит референт Курносов. Олег Степанович, нам срочно по техническим надобностям нужен спирт, 300 грамм, высшей очист- ки. Просьба, срочно прислать с водителем.

-Костик уже побежал, бутылка двойной очистки, ещё огурчики и сальцо. Хлеба только мало.

-Спасибо, Степаныч! Сам-то как?

-Давай, Фёдорыча лечи.

Больше Фёдорыч не заикался об н.з.

В тот первый мой приход в Совнархоз Иванец всё же заставил Санька прочи- тать представление на меня, всю галиматью, написанную Ираидой, хотя референт мялся, верещал, и даже кричал, что не положено читать « досье при фигуранте»(!)

-Итак, Каретников Геннадий Афанасьевич, родился в Одессе случайно.

-Здрасте, приехали! Случайно! Никто не ждал, не носил в утробе! А он возьми и родись. Случайно (голосом Сани).

-Ну да. Родители жили в Каменец-Подольской области, а как подошло рожать, мать вдруг сорвалась и уехала в Одессу, к своим родителям, где и родила вот.. Геннадия Батьковича. Когда вернулась, значит, мужа Каретникова Афанасия Кузьмича, рождения 1901 года не застала. Он был разоблачён как бывший казачий офицер, пробравшийся на работу в Проскуровский облвоенкомат и осуждён. Согласно письму (или письма? Как,Кузьмич?) в ответ на наш запрос Хмельницкому Управлению (оно у Гали, в первом отделе) осуждённый Каретников А.К.освобождён по амнистии 1мая 1957 года и проживает по адресу Казахская ССР…С сыном не общался и в переписке не состоит, хотя и энергично проводит розыск его и своей бывшей супруги (они заочно разведены в марте 1938 года). Послал 31 письмо, все ему возвращены не вскрытыми. Содержание писем интереса не представляет – сплошной мат и проклятия евреям, будто бы сплошь приспешникам Гитлера. Причина – мать Геннадия в 1946 году, будучи в Москве на курсах повышения квалификации врачей, вышла замуж за офицера, только возвратившегося из Германии, но еврея по национальности. Офицер получил назначение в штаб Одесского Военного Округа, семья проживает по адресу улица Карла Маркса, бывшая Троцкого, до 17-го года Екатерининская…к чему это всё?

Указанный Каретников сигнализировал и в штаб округа, письмо адресовал в первый отдел, а в армии-то надо в Политуправление, а первый - это отдел смет и договоров, и им в аккурат руководит отчим нашего молодого специалиста. Он и отнёс письмо в политотдел, из сигнала вышел пшик.

-Так-так-так! Помолчи, Саня, подумаем вслух. У товарища родители, можно считать, русские. Он вроде ни в чём не виноват. Партия шовинизм по пятому пункту официально осудила. Так. Однако, есть сигнал!

-Сигнал, Святослав Фёдорович, условный. Письма-то не вскрывали.

-Сигнал, Саня, всегда сигнал!

-В нашем областном управлении по Геннадию нет замечаний .Академику люди нужны позарез, может, рискнём?

-Ты читай дальше, не тяни кота за хвост…

-Образование…два курса физмата… диплом Политехнического. Понемногу набирается…на подземный андеграунд, на встречные пучки Андрей Михалыча…

-Болтун – находка, Саня! Отчего присказка? Оттого, что таких из порта Находка морем везли в порт Ванино, Магаданская область.Решено! Посылаем его на Мебельную фабрику.

-Так…а…я…мо…(это уже я).

-Ничего, сынок, Саня растолкует. (он повысил голос) У себя…растолкует. Идите, мужики. Саня, через полчасика жду. Давай. Аккуратно. Вопросы потом. А ты, Геннаша, пиши заявление по форме прямо на меня, Се-Фе-Иванцу, Саня под- скажет.

-А так разве правильно?

-Можно Святославу Фёдоровичу Иванец.

-По грамматике правильно Иванецу. (Фёдорыч широко улыбнулся)

-Студент, у тебя папаша Кузьмич, но меня ты не подкузьмишь. Топай! Хотя, постой, сынок. У меня сын твоих лет. Отчего…я к нему всей душой…он то гаркнет, то так в душу плюнет…и, как с гуся вода, типа, «я умываю руки». Скажи, кто нас мог развести, мать, жена, кто мог внушить такое?

-Понтий Пилат.(Шутка. Тогда, в добулгаковскую эру, я скромно, но твёрдо ответил – евреи, кто же больше?)

-Иди, сынок, звони, приходи, когда надо. Поддержим. Для этого мы здесь.

Святослав Фёдорович Иванец. Рост 182 см, одного роста со мной, волосы гладко зачёсаны назад, рассыпаются в стороны, образуя реликтовый пробор по оси узкого черепа, залысины в углах лба. Густые седые брови, выпуклые скулы, сухой нос. Говорит проникновенно, по-отечески, неожиданно срываясь на крик. При этом может топать ногами, швырять на бетонный пол дорогие только смонтированные электронные блоки. Начальник, крутой мужик. Пятидесяти двух лет.

Через год я демонстрировал Иванецу свою свежую разработку – имитатор взлёта-посадки. Электроника, тонкая электромеханика, оптика, передающие телекамеры были закрыты фигурным лёгким деревянным кожухом по чертежам конструкторов соседнего отдела (всё-таки мебельная фабрика!). Но Фёдорыч не смотрел на набегающую взлётную полосу, его взгляд приковал злосчастный кожух, как плащ на мулете - разъярённого быка. И Фёдорыч ярел на глазах. Вот он покраснел, затопал ногами, схватил довольно-таки изящную конструкцию, с маху хватил её об пол, и стал топтать под трёхэтажные ругательства.

Начальники наши, бледные и испуганные, внимательно рассматривали свои ботинки. Мне бояться было нечего. Как говорил мой отец – тот, которого Саня называл отчимом (а для меня родной и любимый человек, папочка) – «Мэнэ з мужика нэ скынэшь» Когда Иванец сделал секундную паузу, я гаркнул «Хватит, вы, как расходившийся купец!»

-Вон! Назад! – проорал он без паузы. Я подошёл.

-Придёшь и извинишься!

-С чего это?

-Поймёшь, что щенок! А я прав! Топай!

Через неделю я ушёл после обеда с работы, в вестибюле Совнархоза надел галстук, зашёл, извинился. Кожух, сделанный по его эскизу из лёгкого двуцветного травлёного алюминия, выглядел современно, конструктивно, и в работе был несравнимо удобней.

-Сынок, ты больно-то не распинайся. Зря опасаешься. Твой наскок ни для кого не будет прецедентом (ого!), они боятся глаза поднять. А я их иногда пугаю, иногда себя развлекаю. Вот то, что ты совершенно незаметно сунул под стол Саньку, засунь назад, во внутренний карман. Я тобой доволен, академик на тебя молится, сделал тебя старшим на ускорителе. Но никогда, даже по приговору суда пить я с тобой не буду. Так что спрячь бутылку. Слыхал про тебя , что с моим тёзкой Рихтером корешуешь? О Рихтере есть справка. Родом из Жмеринки…

-Из Житомира

-Разница существенная. Потом, о! - ваша Одесса. Работал в театре. Вобщем, пианист, великий исполнитель. Ты понимаешь, что такое начальник, и что - исполнитель?

-Разница существенная

-С ним и выпьешь.

С ним выпьеш! Была в городе сём небольшая, но со счастливой судьбой филармония. В ней выступали все знаменитые музыканты СССР. Они садились вечером в поезд на Казанском вокзале Москвы, а поздним утром выходили на станции Пенза 1-я. Отдохнув, давали концерт, вечером поезд, утром Москва. Но не только удобное сообщение привлекало артистов. В Пензе была замечательная публика и всегда полный зал.

У меня, Володька, не хватит слов и способностей описать первое свидание с этим, полюбившимся впоследствии городом. В первое утро я втиснулся в троллейбус, и был просто шокирован густой алкогольной атмосферой. Народ выдыхал вчерашнее, некоторые уже сегодняшнее. Я был напуган, прибит, почти раздавлен. Я чувствовал себя, как голый на эстраде парка Культуры и Отдыха. Я один ничего такого не выдыхал. Я был декабристом, гнилым интеллигентиком, о которых вождь сказал «страшно далеки они от народа».

Ожил я через неделю у филармонии, неказистом строении на центральной улице города. Играла Нелли Школьникова. Билетов, к моему удивлению, в кассе не было. Поразили лица и одежда девушек и молодых мужчин, стоявших «стайка-ми» у входа. Надо было уходить, но я мялся, ожидая чего-то. Я понимал – это мои ребята, я уже люблю их всех, я хочу дружить с ними, говорить, трепаться на кухне до утра. Подошла очень красивая брюнетка с осанкой, лицом, особенно причёской библейской царицы.

-Я Люда Шереметьевская, как вас зовут, откуда вы? – после моего ответа – вам нужен билет? Возьмите.

-Спасибо! Сколько я должен?

- На билете указано.

Поговорив с красавицей пять минут, узнал, что она из Подмосковья, окончила Баумановское, и мы работаем в одном институте, она меня узнала сразу. Познакомился с её другом Борей, почти женихом, а в антракте ко мне подходили и подходили, знакомились. У них большое братство, и они приняли меня.

Эти славные ребята приехали по направлениям из разных ВУЗов страны, все молодые, интеллектуалы, и все они (теперь мы!) активисты филармонического общества, восторженные энтузиасты. На «общественных началах» мы делали всё, что предложит администратор или директор– от ремонта сидений и светильников до почётной обязанности встречать на вокзале знаменитостей, провожать их в гостиницу, затем на концерт – и всё то же в обратном порядке.

Я был трижды удостоен чести сопровождать. В первый раз блистательного Юлиана Ситковецкого, затем дважды Святослава Рихтера.

Симфонический оркестр из Куйбышева покорил пензенцев, во втором отделении аплодировали стоя. Дирижёр, войдя в состояние эйфории, просто не мог расстаться с такой публикой и бисировал бесконечно. Тут я почувствовал лёгкую руку на плече – директор: «после зайдите» - шепнул и ушёл.

-Гена, у нас большая радость и в то же время проблема. Дал согласие на один вечер Святослав Рихтер. Он, как предупредили, человек сложный, умный, у него энциклопедические знания в области истории, литературы, театра. Да, да мы тоже понимаем, что встречать должен я, но посовещавшись, решили – это должен быть любитель, даже, возможно, дилетант. Что одно и то же? Не перебивай! Он ведь из ваших мест, из Жмеринки.

-Из Житомира.

-Не в этом дело. Всю сознательную молодость он провёл в Одессе. Понял, к чему клоню? У вас общая тема для общения! Ты знаешь хоть пару еврейских слов?

-Все, кто хоть раз побывал в Одессе, знают эту пару слов. Не уверен в точности произношения, вот – «кишмеринтухес»,например.

-Ну вот, хорошо! Что это значит?

-Поцелуй меня (я показал пальцем, куда).

-Ты что, отказываешься? Не хочешь помочь?

Договорились, что обойдёмся без еврейских фраз, ограничимся анекдотами.

-Главное, ты не молчи, говори, рассказывай о городе – что, где? Вспоминай Одессу, гость не должен скучать.

И в назначенный день я в сногсшибательном костюме, на котором ещё можно было отыскать отпечатки пальчиков виртуоза Яши Черемисова, кутюрье №1 из лучшего ателье №1 Одессы, расталкивая выходящих пассажиров плечом и разящим наповал ароматом одеколона «Старт», ворвался в купе пианиста.

-Здравствуйте, я из правления Пензенского филармонического общества, вот удостоверение. Вас ждёт машина.

И протянул руку. Тень усмешки-насмешки промелькнула в его лице. Но он всё же подал руку и назвал себя, может, даже и Славой, я был в полуобмороке. Я услышал его, когда он во второй раз с металлом в голосе сказал: «Гена, бери чемодан, выходим. Кстати, ничего, что я на ты?»

Рихтер скептически оглядел грязный «Москвич», спросил «доедет?» - «Езды до гостиницы три минуты» - «Тогда пусть вещи едут, а мы пешком. Ты кем работаешь в филармонии?» - «Я инженер-физик, работаю в исследовательском институте, приехал из Одессы. Если хотите, можем вспомнить родной город или какой анекдот?» - «Ты в Одессе был единственным Афанасьевичем, теперь, похо-же , ни одного». Я вспомнил об обязанностях гида.

-Вот мы повернули на главную улицу города Московскую…Слева гостиница Сура и ресторан с лучшей в городе кухней…Улица Бакунина…Драматический театр, напротив памятник Лермонтову, Вучетич. Городской рынок, 18 век. Кстати в Пензе родились Лермонтов (можно съездить в Тарханы), Белинский, Куприн, Мейерхольд, Мариенгоф и прочие. Чехов однажды даже воскликнул: «Вив ля Пенза!»

-Я-то вижу больше прочих. Ещё полдень, а эти уже в творческом коллапсе, на центральной улице спят под деревьями, а другие мочатся при честном народе прямо на спящих. Кстати, Лермонтов, если ты имеешь в виду известного поэта, родился в Москве, а в Тарханах навещал свою бабушку Арсеньеву, там провёл детство, там и похоронен.

-Вот и площадь Ленина, памятник, за ним Дом Советов, а это ваша гостиница «Россия». Справа Пушкинская…

-А дальше улица Горького? Или Луначарского?

-Вы угадали – Горького! На углу гастроном, где народ отоваривается основным продуктом питания – водкой. Поэтому и место это называют – угол Московской-Горькой. Чуть выше – филармония.

Занёс вещи в номер, начал прощаться.

-Зайдёшь, Гена, за мной в шесть. Гулять что-то расхотелось. Что там вкусного в «Суре»?

-Говядина с грибами и картошкой, тушёная в горшочках. Вас проводить?

-Ты свободен до шести.


* * *

В шесть вышли, через 8 минут подошли к филармонии. Наши стояли полукругом, встретили аплодисментами. Рихтер шёл, будто это к нему не имеет отношения, я за его спиной кланялся, выделывал реверансы, помахивая его баульчиком с концертным костюмом. В вестибюле против входа встречали директор, администратор и местный композитор. Пока они приветствовали, входную дверь заперли, я остался на улице. И только минут через десять выскочил испуганный администратор – «Костюм, бегом!»

Самое неприятное и непонятное случилось после того, как его объявили. Святослав Теофилович вышел упругим шагом, гром аплодисментов. Я в трёх метрах, смотрю из-за левой кулисы, не понимаю, чем он так раздражён, глазами показывает на рояль. Я знаю, что час назад Семён Яковлевич настроил, вернее проверил рояль, и доложил об этом Рихтеру. Что ещё не так? Его нерешитель-ность сменяется всё нарастающим раздражением. Наконец, Святослав Теофило-вич срывает с рояля доску с подставкой для нот, и жестом Святослава Фёдоро-вича грохнул её мне под ноги. В чём моя вина? Я убежал в зал, и больше ему на глаза не показывался.

Был потрясающий концерт. Играл он в тот вечер особенно мощно, проникновенно, глубоко. Рояль затихал, взрывался. Взрывался зал. Год потом говорили о том незабываемом вечере.

Самый большой авторитет у нас 40-летняя Нинель Хвостова, девушка манерная, даже жеманная, отъявленная рихтероманка. Рассказ об этом вечере она превратила в маленький эстрадный номер. Мы все слышали и видели Нинель в этом номере многократно, но при встрече всегда спрашивали, была ли она на концерте Рихтера, затем – ой, расскажи, расскажи! Она долго отказывалась, подозрительно оглядывала нас, наконец, говорила «хорошо». Три минуты она молчала, и только по её мимике угадывалось – она входит в образ. Вот глаза её становились треугольными (вершиной вверх), в лице появлялся неподдельный страх, и она рассказывала время от времени вздрагивая. Текст она знала наизусть. Заключение она произносила с улыбкой, тоном человека с богатым жизненным опытом, умного и проницательного.

-Чтобы Святослав играл в полную силу, в полторы, в две силы, его надо разозлить. Тогда он доводит всех до эйфории, зкстаза. Маша Гуляева говорит до «оргазма», но я не знаю значения этого слова.

И вот, года через полтора, к нам опять приезжает Святослав Теофилович. Это событие у пензенских меломанов вошло в историю как «зимний приезд» - Гена, помнишь, как в зимний приезд он делал десятую сонату? Или «было это через месяц после зимнего концерта». А так же «это платье я надевала на тот дивный зимний вечер». Я думаю, что название такое это событие получило оттого, что произошло зимой. Отбив двухнедельные наскоки, истерики и «разговоры по душам с угрозами» Нинели, сопровождающим назначили меня.

-Я прервала отпуск, понадеялась, а они выбрали тебя. Опять сорвёшь концерт своими шуточками. Да и не любит он таких красавчиков без тени интеллекта на лице – Тошнотворный малиновый запах её помады доходил до моей печени – Ты хоть представляешь, что значит сопровождать великого человека, пианиста. Это не ходить рядом с глупой улыбочкой. Я бы смогла ему посоветовать, что включить в концерт, что у нас хорошо идёт на «бис».

-Поэтому тебя и на километр не подпустили.

-Геночка (шёпотом, страстно, глаза щёлочками, нос к моему носу)миленький, прошу, разозли его! Я знаю, как. Оставь подставку для нот.

Да, господа дилетанты, у старых девушек в мозгах растёт только количество нафталина.

С первыми же шагами по нечищеным пензенским улицам великий музыкант всячески демонстрировал прекрасное состояние духа, с наслаждением вдыхал морозный воздух, улыбался, обнимал мои плечи.

-Веди меня, Гена, мой проводник, в ваши девять кругов…М-да! Сие не Париж, город-общественный туалет. Видел прелестный фильм «Скандал в Клош- мерле»? Там, дорогой Гена, нет этих жёлтых строчек, французы мочатся в обще-ственных писсуарах.

-А вот мне (я осмелел) доподлинно известно, что не только в Клошмерле, в Париже, даже в Версале можно было наблюдать эти жёлтые строчки, ими даже делали простые рисунки и надписи. Однажды Людовик 14-й утром увидел перед своим окном на снегу надпись этими самыми строчками «король – рогоносец». «Министра полиции ко мне, живо!..Видишь это? Разобраться, и через час доло- жить!» Через час:

-Сир, моча первого министра.

-Схватить!

-Но почерк королевы!

Мой спутник не сразу, но как-то неожиданно для него захихикал:

-Поздравляю, Гена, твой анекдот не сразу и раскусишь.

Он улыбался, даже потряхивал головой. Попробуй, испорть такое настро-ение. Я начал бомбить его еврейскими анекдотами. Слушал он их спокойно. Я спрашивал «это вы знаете?»,он отвечал, что нет. Но не смеялся. Обычно анекдоты о евреях не антисемитские, но есть и весьма не безобидные, как о мальчике Сёме, которого спас слесарь Петров. А я сыпал и сыпал. При входе в гостиницу он сказал (видимо, чтобы я не очень старался) – «Я не еврей»

Но сбить меня было невозможно. Уже в номере:

-Разрешите, я последнюю историю расскажу. О Смирнове-Сокольском в Са- ранске. Не знаете?

-Нет.

-В Саранск Смирнов-Сокольский приехал со своим импресарио, неким Леонидовым.( последний через много лет поселился в Нью-Йорке и написал интересные воспоминания о своём двоюродном брате Владимире Высоцком, о Шукшине, о многих артистах и чиновниках). На вокзале их никто не встретил, они приехали к небольшому строению, где должно состояться их выступление. Дверь заперта, никакой афиши. Постучали, побили ногами. Что-то заскрипело, дверь открыл старенький еврей, отрекомендовался директором филармонии. Артист спросил

-Вы получили плакаты, афиши о моём выступлении?

-Да.

-Почему не повесили?

-Видите ли, вы извините, но мы не нашли гвоздиков.

-Так-так! Когда распинали Христа, гвоздики нашли!

Наконец, я добился слабой улыбки на его лице, подбородок и губы его приняли какое-то сытое, чисто рихтеровское выражение. И опять он сказал:

-Я не еврей.

И, наконец, наступил момент, когда я родил фразу, вошедшую в анналы пензенского фольклора. На его вторичное «я не еврей» ответил

-Ну, ничего, зато вы великий пианист.

И пошёл к выходу. И вдруг за моей спиной грянул смех. Громоподобный, минут на пять, со слезами. Сквозь смех и слёзы с трудом выговорил

-Приходи в шесть, пойдём пешком.

Вечером настроение его было превосходным, он улыбался, клал руку мне на плечо, рассказывал что-то весёлое, чего я не понимал.

А играл! Играл, как бог! Рояль то пел, то затихал, и в рихтеровской манере взрывался, заставляя вздрогнуть. Звуки густые, многоцветные, в них страсть и чистота. Только пианист бесстрастен. Его лицо не выражает ничего, за него говорит рояль, переводя в звуки движения рук, движения ,рождённые в его душе, в его гениальном мозге.

Наутро моя квартирная хозяйка чуть свет тихо постучалась ко мне.

-Простите, Геннадий, к вам дама. Я не смогла её ни выпроводить, ни заставить подождать.

-Сейчас оденусь.

Я успел только вытащить ноги из-под одеяла, как ворвалась Нинель. Она была не в себе.

-Лечиться тебе надо, Геночка. Придумал тоже, разозлить перед выступлении- ем такого человека, великого пианиста. Да мы должны всю жизнь быть счастли- вы, что видели его, слышали его, дышали одним воздухом. Ты ведь говорил, общался с гением! А зачем?! Что толку? Ох, если бы я!

Лицо её делается восторженным, округлившиеся глаза смотрят сразу и внутрь и сквозь меня, губа нижняя чуть-чуть вниз, тень большой тайны проходит где-то между глазами и ртом, шевеля кончиком носа.

-Я бы – она потупилась – я бы руку ему поцеловала.

Не случилось. Было в жизни великого мастера много радостного и много печального. А вот этого не случилось.