uzluga.ru
добавить свой файл


Майнов В. Поездка в Обонежье и Корелу.

СПб: Тип. В. Демакова, 1877. 318 с.


ПОѣЗДКА

ВЪ

ОБОНЕЖЬЕ И КОРЕЛУ.

В. МАЙНОВА.


ВТОРОЕ ИЗДАНIЕ РЕДАКЦIИ ЖУРНАЛА „ЗНАНIЕ“ ЗНАЧИТЕЛЬНО

ДОПОЛНЕННОЕ АВТОРОМЪ.


С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Тип. В. Демакова. Новый пер., № 7.

1877.

С. 1
ПОѢЗДКА ВЪ ОБОНЕЖЬЕ И КОРЕЛУ.

_____


Да не возмущается духъ того, кто прочтетъ заглавіе этого очерка — все это вовсе не такъ далеко отъ Петербурга, какъ можетъ показаться съ перваго взгляда, а если взять еще въ соображеніе то обстоятельство, что «ѣзда на своихъ въ Мордасы» уже отживаетъ свой вѣкъ на Руси и тамъ, гдѣ тащились помѣщичьи рыдваны со скарбомъ и 12 дочерьми, тамъ существуютъ уже вагоны и пароходы, — то та невѣдомая страна, которую удалось мнѣ посѣтить1, и вовсе приблизится всего на 2—3 дня пути отъ Петербурга. Страна — то, положимъ, дѣйствительно невѣдомая и притомъ на столько, что даже, когда обзовутъ ее офиціальнымъ ея именемъ, такъ и то воображенію представится лишь тундра, да какіе то заводы, которые очень цѣнилъ такой плохой оцѣнщикъ, каковъ былъ Петръ. Обонежье, Корела — все это ничто иное, какъ сѣверный и сѣверо-восточный край Олонецкой губерніи. «Безпредѣльные лѣса и болота оной», «негостепріимная сѣверная природа сего края», — вспоминаются всякому слова Ободовскихъ и иныхъ, которые хотятъ описывать мѣстность, сидя въ своемъ кабинетѣ; а тутъ еще лоботрясная литература пускаетъ въ ходъ шуточки,


С. 2

въ родѣ желѣзной дороги черезъ болотину, имѣющую везти оттуда одну палтусину, а туда лишь «вьюношей съ весьма любопытными провожатыми». Всѣ глумятся или пишутъ фразы и бредни, никто ничего не знаетъ, а потому и понятно, что собравъ, въ одно цѣлое все, что я видѣлъ и слышалъ на мѣстѣ въ этомъ самимъ Богомъ покинутомъ краѣ, я главною цѣлью имѣлъ хотя отчасти познакомить желающихъ съ невѣдомыми странами, находящимися въ 2—3 суткахъ пути отъ Петербурга, съ тѣмъ, какъ живутъ тамъ люди и какъ они могли бы жить, если бы Петры родились на Руси почаще, да, вмѣсто русской инертности славилась русская энергія, предпріимчивость и разумность. Незнаніе этого края до того сильно, что даже и этотъ бѣглый очеркъ можетъ принести нѣкоторую пользу. Даже и названіе то наше извѣстно лишь въ администраціи, народъ же игнорируетъ это ни на чемъ подходящемъ не основанное прозвище и называетъ край посвоему. Фактъ этотъ можно прослѣдить вездѣ по Россіи — это мѣропріятія и жизнь, которыя сойтись могутъ лишь при полномъ обусловленіи первыхъ послѣднею. Спросите крестьянина восточной части Бирюченскаго уѣзда: какого онъ уѣзда? «изъ Шереметивщіны», отвѣтитъ онъ, а о Бирюченскомъ уѣздѣ онъ развѣ только слыхивалъ, но представить себѣ этой фикціи не можетъ; всѣ эти: Порѣчья, Полѣсья, Залѣси — все это продукты жизни народной, дѣйствительности, а Охтенскіе участки, юговосточные углы Могилевской губерніи — это административныя фикціи, которыхъ народъ не знаетъ, которыя навязаны ему изъ кабинетовъ нашихъ администраторовъ. Также точно и весь сѣверный и сѣверо-восточный уголъ Повѣнецкаго уѣзда Олонецкой губерніи слыветъ въ народѣ за Корелу и Обонежье, на что конечно народъ имѣетъ основанія вѣскія, тогда какъ называть


С. 3

этотъ край по его административному центру по крайней мѣрѣ странно, такъ какъ пресловутый центръ этотъ насчитываетъ 40—50 домовъ, 2 церкви, да душъ 600 жителей.

_________


Говорятъ, одно весьма высокопоставленное лицо на предложеніе побывать въ Петрозаводскѣ ужаснулось при одной мысли о поѣздкѣ въ эту болотную трущобу, куда даже, по его мнѣнію, и пробраться то невозможно и крайне удивилось, когда ему разъяснили, что можно сѣсть на пароходъ у Литейнаго моста и чрезъ двое сутокъ быть у Петрозаводской пристани. Подобное мнѣніе о путешествіи въ Олонецкую губернію довольно распространено и поистинѣ мало кто знаетъ, что путешествіе это не только удобно, но и можетъ доставить много наслажденія. Если бы перенести Неву, Ладогу, Свирь и Онего куда-нибудь заграницу, то конечно берега украсились бы дачами, замками, деревнями и селеніями и сотни пароходовъ сновали бы взадъ и впередъ переполненные публикою, отправляющейся въ lust-voyage. Но у насъ вѣдь Россія, а публика наша — русская публика и отсюда лѣнь, отсутствіе охоты къ передвиженію, сонливость, апатія, недостаточность желанія къ воспріятію новыхъ впечатлѣній, косность, отмѣченныя еще старикомъ Коши́хинымъ. Русскій человѣкъ — врагъ путешествій, онъ можетъ лишь ѣздить изъ Мордасъ куда бы то ни было и обратно и притомъ всенепремѣнно съ чады и домочадцы, съ кузовками, пирогами, подушками. А между тѣмъ сколько поистинѣ дивныхъ мѣстъ, сколько интереснаго, непочатаго, дикаго и величественнаго находится подъ бокомъ хоть бы у Петербуржца; но прадѣдовскія поѣздки въ Токсово и отнюдь не далѣе Сарковъ — вотъ все, чѣмъ Петербуржецъ разнообразитъ свою гнилую жизнь среди вовсе не прекрасной


С. 4

болотины. Для тѣхъ, кто не ужасается при словѣ путешествіе и ищетъ новыхъ впечатлѣній, мы могли бы рекомендовать двѣ поѣздки, которыя и удобны, и не дороги и прекрасны: пароходомъ до Петрозаводска, а оттуда въ тарантасѣ по прекрасному природному шоссе на Кивачъ и Поръ-Порогъ — это одна, а другая изъ Петрозаводска пароходомъ же въ Повѣнецъ, все время причаливая къ красивѣйшему сѣверному берегу Онеги въ Кижѣ, Сѣнной Губѣ, Усть-Яндомѣ, Палеостровѣ и Шунгѣ, а изъ Повѣнца въ экипажѣ на Масельгу Корельскую и на берега Сегозера въ столицу Кореліи Паданы. И дешево, и сердито, и поучительно, а ужъ поучительно до крайности, такъ какъ тутъ кстати можно увидать, что можетъ сдѣлать изъ болотины и дикой гранитной скалы человѣкъ энергичный и трудолюбивый, начиная съ Великаго Петра и кончая тѣмъ Фадькой, который теперь разработываетъ свои несчастныя пожни; а кстати, среди умиленія и восхищенія природою, любитель можетъ попробовать Корельскаго хлѣба изъ сосновой коры съ невѣйкою, хлѣба малахитоваго цвѣта, которымъ питаются рабочіе у разныхъ благодѣтельныхъ эксплуататоровъ2 почвенныхъ и иныхъ богатствъ, которые являются Шивами для Олонецкихъ лѣсовъ и благодѣтелями въ родѣ тифа и чумы для народа, и наконецъ попробовать того рѣпнаго кваску, который безвредно пить можетъ только такое суконное бердо, вмѣсто горла, и переваривать такой жерновъ, вмѣсто желудка, какими заботливая природа надѣлила русскаго мужика.


II.


Разсчитывая заѣхать въ Шлиссельбургъ на могилу скопческаго лже предтечи Александра Ивановича Шилова, я отправился изъ Петербурга на маленькомъ пароходѣ, устройство


С. 5

котораго, грязь и мочившій насъ всю дорогу дождь весьма много отнимали прелести у «красавицы Невы». Въ каютѣ разговоры о цѣнахъ на дрова, а также и о томъ, какъ слѣдуетъ учить дураковъ въ средѣ лѣсопромышленниковъ, частое посѣщеніе буфета мужчинами и сонливость дамъ, которыя у насъ на Руси вѣчно ухитряются проспать или вѣрнѣе проковыряться носомъ въ колѣни чуть не всю дорогу, все это заставляло невольно покидать каюту и предпочесть дождь. Нева — дѣйствительно красавица; берега живописны, въ особенности, начиная съ Рыбацкой; по правому берегу проходитъ бечевникъ, на рѣкѣ значительное количество барокъ, пароходовъ, плотовъ; пассажиры-лѣсопромышленники считаютъ долгомъ всенепремѣнно справиться у мимо идущихъ на плотахъ и баркахъ сплавщиковь, чья барка? и услыхавъ фамилію, тотчасъ же въ поученіе остальнымъ профанамъ-пассажирамъ, прибавляють: «съ Свири значится», или «съ Сяси» и т. п. Вотъ замѣчательные по мѣстоположенію Островки, вотъ Невскіе пороги, которыхъ дамы пугаются и потому спѣшатъ уйти отъ грѣха въ каюту.

Большая часть судовъ (унжаки, тихвинки, сомины, соймы) буксируются пароходами, хотя нѣкоторая часть ихъ предпочитаетъ идти лошадьми; разъ только привелось увидать настоящихъ бурлаковъ (мологжанъ), которые на своей несокрушимой спинѣ3 тащатъ съ Мологи хозяйскія сомины. Замѣтно однако, что бурлачество на Невѣ отживаетъ свой вѣкъ и скоро мологская мужицкая спина не безъ пользы будетъ замѣнена болѣе быстрымъ и сильнымъ двигателемъ. На волоковыхъ лошаденкахъ сидятъ бабы или дѣвки, рѣдко мальчуганы; отцы, мужья и братья на суднѣ изворачиваются среди луды (подводные небольшіе камни). Далѣе за Шлиссельбургомъ никогда не встрѣчается мужчина на волоковой лошади — это чисто уже бабье дѣло; на Свири и на


С. 6

при-онежскихъ рѣкахъ бабы преимущественно рыбачатъ и перевозничаютъ; на Вознесенской пристани у парохода нѣть ни одной лодки съ гребцомъ — все гребчихи, крѣпкія, здоровыя, ручные мускулы которыхъ поспорятъ съ мускулами нашихъ невскихъ перевозчиковъ. Отъ Шлиссельбурга по каналамъ, по Волхову и по Сяси существуетъ даже насмѣшливое названіе «сарафанная почта»; почта эта состоитъ изъ небольшой крытой лодки (телятникъ), прикрѣпленной веревками къ тощей лошаденкѣ, а на послѣдней бокомъ, опираясь ногами на оглоблю, сидитъ возница — баба. Плата бурлаку и бурлачихѣ неказиста, но и ея бы было довольно, если бы бурлакъ не представлялъ краснаго звѣря для всѣхъ прибрежныхъ жителей, а бурлачиха не имѣла бы мужа, который не умѣетъ различать ея денегъ отъ своихъ собственныхъ. Бурлаку цѣна отъ 4 р. 20 к. до 5 рублей и даже до 6 р. (водовой — тотъ кто ведетъ барку, нѣчто въ родѣ десятскаго надъ остальными бурлаками; онъ знаетъ путину какъ свои пять пальцевъ, а своего брата бурлака знаетъ еще лучше; онъ ренегатъ, а потому и хуже для бурлака, нежели самъ хозяинъ). Коштованье у бурлаковъ или, что все равно, судовщиковъ, по большей части общее, артельное; разсчеть бываетъ по доставкѣ на мѣсто, съ допущеніемъ заборовъ и даже переборовъ, которые въ особенности выгодны хозяину, и вотъ почему: есть переборъ — значитъ и на будущій годъ закабалена спина бурлацкая; русская натура такова, что рѣдко лишь отлыниваетъ отъ уплаты долга работой. Баба, дѣвка получаютъ отъ 2 р. 20 к. до 3 р. въ недѣлю, но на бѣду съ ними вмѣстѣ путину по большей части совершаютъ ихъ тятеньки, муженьки и братцы, а такъ какъ, какъ я уже сказалъ, сіи послѣдніе разности имуществъ не признаютъ, то и выходитъ на повѣрку, что дамы работаютъ въ пустую, а кавалеры крайне


С. 7

безцеремонно разсыпаютъ дамскую трудовую копѣйку по безчисленному множеству кабаковъ, которые, какъ тенета разставлены охочими до бурлацкой выручки людьми бурлаку на погибель, а себѣ на пользу. Интереснѣе всего то обстоятельство, что количество кабаковъ прямо пропорціонально количеству затрудненiй при плаваніи рѣкою; такъ напр. на Невѣ ихъ меньше — и кабаковъ меньше, на Свири ихъ больше — и кабаковъ видимо-невидимо. Сначала меня изумилъ этотъ фактъ, но какой то словоохотливый купчикъ разъяснилъ мнѣ, въ чемъ тутъ дѣло и затѣмъ, при каждомъ порогѣ я первымъ дѣломъ искалъ глазами кабака, который и находилъ не въ далекѣ, тутъ же у берега. Дѣло объясняется весьма просто: подошло судно къ порогу — надо остановиться, чтобы или приготовиться къ спуску самимъ или приговорить мѣстнаго лоцмана (это случается рѣдко, большею частью на суднѣ лоцмануетъ водовой, который не хуже мѣстныхъ жителей знаетъ всякую луду) — отсюда задержка, гулевое время, а слѣдовательно и позывъ на выпивку; судно счастливо спустилось черезъ порогъ, опасность миновала — ну какъ же тутъ удержаться отъ легонькой выпивки, когда «въ горлѣ то уже свербитъ съ давишней, которая одна то заскучала». Такимъ то образомъ спускаетъ бурлакъ или судовщикъ хозяйское судно, пообтираетъ свою спину и раскидываетъ свой заработокъ по берегамъ сплавной рѣки, по тѣмъ мѣстамъ, гдѣ скаредный мѣщанскій умишко, обладающій однако полнымъ знаніемъ его бурлацкой натуры, разставилъ сѣти на гроши его. Нерѣдко по кабакамъ бурлаки пользуются кредитомъ — это то и есть самая главная пагуба бурлацкая. Поразсчелся въ конецъ судовщикъ съ хозяиномъ и понесъ, положимъ, домой чутокъ деньженокъ, которыя достались ему за вычетомъ заборовъ, да прогуловъ, — а тутъ-тамъ уплатить надо; въ другомъ


С. 8

мѣстѣ опять должокъ есть; уплатилъ долгъ и радъ бы уйти отъ добраго цѣловальника, да тотъ что то ужъ не въ мѣру разщедрился — отъ себя косушку ставитъ; выпили – ну какъ тутъ не отвѣтить такою же! отвѣтилъ; забрусило въ головѣ — и къ уплаченному долговому четвертаку приплачивается уже чистоганомъ полтиникъ, а то и больше; а тутъ глядишь и еще горе: жена на бечевѣ избаловалась, тоже иногда выпивать стала, дѣвка, что по осень надо бы за мужъ отдавать, загуляла не то съ бурлакомъ же, не то съ прикащикомъ... Бечевникъ и путина сдѣлали свое дѣло: судовщикъ безъ денегъ, дома голодно, семья запропала! Спѣшу впрочемъ оговориться: иногда и бурлакъ, и жена его, и мальчикъ и дѣвка приходятъ домой неприкосновенными по части нравственности и съ выручкой, да только такихъ что то не часто видишь — видно ужъ тѣ остаются навсегда сидѣть дома, такъ какъ имъ удалось выполнить то, что почти невозможно, а именно и невинность соблюсти и пріобрѣсть капиталы. По большей же части судовщикъ и на будущій годъ идетъ въ кабалу къ хозяину изъ за лѣтошняго перебора, да зимней уплаты за него податей, и шляется онъ такимъ образомъ аккуратно нѣсколько путинъ сряду, пока не хватитъ его въ Питерѣ холера или тифъ, или же не сорвется онъ на Калашниковой пристави съ переходныхъ мостковъ и смертію своею не доставитъ обличителямъ случай обличить судохозяевъ въ скупости на постройку болѣе широкихъ сходней.


III.


Въ 15-ти верстахъ отъ Шлиссельбурга находятся Пески, которые снабжаютъ Петербургъ пескомъ; у берега чуть не постоянно въ продолженіе цѣлаго лѣта грузится отъ 30—40


С. 9

барокъ (песчанки); работа кипитъ, слышна ругань, безъ которой русскій человѣкъ ничего не дѣлаетъ, да и сдѣлать не можетъ. На правомъ берегу на сѣренькомъ фонѣ неба выдѣляются знаменитыя «Красныя Сосны» — просто на просто оголенныя 4 сосны съ плохенькимъ памятничкомъ подъ ними. Какъ ни жалко на видъ это мѣсто, однако оно играетъ не малую роль въ исторiи нашей родины и запущенность Красныхъ Сосенъ доказываетъ только, насколько неблагодарно потомство къ тому, кто выдвинулъ впередъ Россію; здѣсь Петръ Великій провелъ послѣднюю ночь передъ тѣмъ, какъ онъ совершилъ завоеваніе Ніеншанца, небольшаго землянаго городка съ посадомъ въ 400 домовъ при впаденіи въ Неву рѣчки Охты. Здѣсь проведена была, такъ сказать, послѣдняя ночь старою Россіей и слѣдующій день долженъ былъ разсѣять мракъ, царившій надъ землею русскою. Если Петру не удалось окончательно изгнать мракобѣсіе — это не его вина. Поистинѣ удивительна неспособность русскаго человѣка къ чичеронствованію. Будь Красныя Сосны гдѣ-нибудь за-границею — сейчасъ явиась бы тутъ же гостиница «Вelle Vue», какой-нибудь ветерань показывалъ бы памятникъ, окрестные жители стали бы продавать... ну хотя бы шишки съ этихъ сосенъ на память туристамъ, — а тутъ никто даже и не вѣдаетъ, про что напоминаетъ этотъ жалкенькій памятникъ. Вѣдь хотѣли же срыть домъ, въ которомъ пребывалъ Кутузовъ, вѣдь обращенъ же чутьли не единственный памятникъ Петровыхъ дѣяній на Воронежѣ «чаусъ» (цейхгаусъ) въ мойку для шерсти купца капиталиста!

«Говорятъ Петръ I на этомъ самомъ мѣстѣ ихнюю крѣпость взяли», пояснялъ мнѣ какой то лѣсопромышленникъ и на вопросъ мой: чью именно? отвѣчалъ безъ запинки: «татарскую». А одинъ такъ еще безцеремоннѣе сочинялъ


С. 10

окружавшимъ его крестьянамъ, что тутъ Петръ Великiй свою собаку любимую заставилъ поповъ похоронить, — «вотъ что чучело то въ Армитажѣ поставлена». Конечно можно самодовольно ублажать себя тѣмъ, что въ русскомъ человѣкѣ замѣчается полное отсутствіе чичеронскаго попрошайничества, что онъ не стрѣляетъ передъ путникомъ и не проситъ на чай за то, что далъ ему возможность слышать раскаты выстрѣла, повторенные горнымъ эхо, но полное отсутствіе знанія достопримѣчательностей края рѣшительно возмущаетъ. Во Владимірѣ мнѣ не могли указать «Золотыя ворота», въ Новгородѣ никто не знаетъ, гдѣ находится домъ Марѳы Посадницы, въ Софійскомъ соборѣ мнѣ весьма добродушно показывали на одинъ небольшой колоколъ и увѣряли, что это и есть вѣчевой; наконецъ въ Валуйкахъ, когда я пришелъ въ домъ, гдѣ останавливался Петръ, нынѣшняя его обитательница4 чуть не выгнала меня оттуда и все повторяла: «какой тамъ Петръ Великій! тутъ и отецъ мой жилъ, и дѣдъ — все одни Покровскіе, а Петровъ тутъ не было никогда и шляться нечего».


IV.


Подъѣзжая къ Шлиссельбургу, передъ самымъ носомъ парохода открывается небольшая гора, на лѣвомъ берегу рѣки. На горѣ стоитъ церковь и какой то каменный домъ — это и есть почитаемая всѣми скопцами могила Шилова, пособника и вѣрнаго приспѣшника основателя секты Кондратія Селиванова — Оспода Исуса Христа Оскопителя. Нанявъ лодку, я тотчасъ же снесъ вещи въ какое то подобіе гостинницы и отправился назадъ на Преображенскую гору. Мѣсто для погребенія Шилова выбрано, по-истинѣ, крайне


С. 11

удачно: внизу Нева омываетъ подошву горы; отъ Невы идетъ крутой подъемъ, затѣмъ на горѣ лѣсокъ и тутъ расположена церковь Преображенія съ кладбищемъ и богадѣльней. И церковь и богадѣльня выстроены однимъ значительнымъ шлиссельбургскимъ купцомъ. Долго бродилъ я среди могилъ, спрашивалъ прохожихъ и наконецъ совершенно случайно наткнулся на искомое. Шагахъ въ 300 или 400 отъ церкви, по направленію къ городу, на самой маковкѣ песчаной Преображенской горы бросается всякому въ глаза когда-то бывшій роскошнымъ памятникъ. Сдѣланъ онъ изъ гранита; на четырехъ широкихъ гранитныхъ ступеняхъ помѣщается гранитный же саркофагъ; кругомъ развалившаяся деревянная рѣшетка, развалившіяся ступени; земля подъ развалившимися ступенями провалилась, видно отверстіе, идущее въ глубь могилы — это то и есть пресловутая дыра, куда, по словамъ всѣхъ Ливановыхъ, Мельниковыхъ и К°, скопцы опускаютъ свои бублики, которыми потомъ и пріобщаются, какъ освященными. На боковой сторонѣ саркофага высѣчена надпись, гласящая такъ: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь! подъ симъ памятникомъ погребено тѣло раба Божія Александра Ивановича Шилова», и ниже: «Предаде духъ свой въ руцѣ Божіи въ 1799 году, Января 6 дня, по полуночи въ 2 часа, житія его было 87 лѣтъ, уроженецъ Тульской губерніи, села Маслова». Судьба этого человѣка крайне интересна. Долго сидѣлъ онъ въ Шлиссельбургской крѣпости и не дождался царской милости, истекавшей изъ дѣйствительно гуманнаго и христіанскаго отношенія Императора Александра I къ расколу или изъ другихъ причинъ, еще не достаточно опредѣленныхъ; 18-го марта 1801 года вышелъ указъ объ освобожденіи шлиссельбургскихъ скопцовъ-заключенниковъ, а въ въ 1799 году, въ ночь съ 5 на 6 января, Шиловъ умеръ.


С. 12

Какимъ то образомъ случилось такъ, что комендантъ затруднился, гдѣ похоронить умершаго арестанта и послалъ спросить объ этомъ въ Петербургъ. Шиловъ, преслѣдовавшійся при жизни, и по смерти потерпѣлъ то, чему не подвергается ни одинъ заключенникъ; цѣлыхъ 12 дней тѣло его оставалось безъ погребенія, пока не получено было наконецъ изъ Петербурга разрѣшеніе, выраженное въ предписаніи на имя генералъ-прокурора Беклешова отъ 18-го января, похоронить Шилова внѣ крѣпости. Есть преданіе, что комендантъ усомнился потому, что и самъ былъ не далекъ отъ перехода въ ученики Шилова, такъ какъ послѣдній съумѣлъ подѣйствовать на него отчасти прозорливостью, а больше всего необыкновеннымъ смиреніемъ, добродушіемъ и религіозностью. Тихо, скромно происходили похороны и тѣло предали землѣ у подошвы Преображенской горы, гдѣ и теперь еще можно видѣть углубленіе, которое осталось отъ бывшей здѣсь могилы. Прошло три года — времена перемѣнились. Императоръ Александръ, проникнутый христіанскою терпимостью, не на словахъ, а на дѣлѣ, сталъ выказывать свое человѣчное отношеніе къ дѣлу вѣры и свободы убѣжденій; скопцы вздохнули свободнѣе и стали хлопотать между прочимъ «о перенесеніи» тѣла Шилова куда-нибудь въ болѣе удобное мѣсто. Прежнюю могилу его у подошвы Преображенской горы въ половодье заливало водой и имъ удалось выхлопотать у правительства разрѣшеніе перенести гробъ Шилова на вершину горы. Перенесеніе происходило уже съ помпой; тѣло при вскрытіи гроба оказалось не испортившимся и по увѣренію скопцовъ: «батюшка лежалъ, словно только-что положенъ, только ноготокъ на ногѣ почернѣлъ». Но снова невзгода посѣтила скопцовъ и теперь памятникь Шилова, сооруженный всего въ 1829 году, уже разваливается и пришелъ въ совершенный упадокъ.


С. 13

Поразговорился я съ однимъ встрѣчнымъ прохожимъ, который оказался старожиломъ; поразсказалъ онъ мнѣ о «чудесной могилкѣ» и о «Божьемъ человѣкѣ» много интереснаго и къ довершенію всего оказался истымъ православнымъ. «Вотъ», говорю, «дырочка то эта зачѣмъ же?» — «А это», отвѣчаетъ, «народъ продѣлалъ; много разъ зарывали и закладали дирочку отъ начальства, да все раскапываютъ». —«Кто же?» — «Да народъ-отъ здѣшній!» — «3ачѣмъ?» спрашиваю. — «Опущаютъ туда хлѣбъ и иную пищу какую-отъ болѣзней помогаетъ; угодилъ Осподу Богу этотъ блаженный!» — Вотъ вамъ отношеніе русскаго человѣка къ дѣлу: апатія ли это только или дѣйствительное добродушіе? — пусть разбираетъ, кто хочетъ. Слова этого старика напомнили мнѣ казусъ, который мнѣ привелось видѣть въ Тамбовской губерніи: по одной изъ большихъ дорогъ губерніи часто проходятъ обозы съ извощиками изъ татаръ; разъ какъ то я былъ очень удивленъ, увидавши, какъ хозяинъ постоялаго двора сталъ на вечерней зарѣ совершать по всей формѣ омовеніе. «Это что?» спрашиваю. — «И чистота, и лѣпота», отвѣчаетъ, «да и для души, говорятъ, пользительно». Ну, а это что же такое? тупоуміе, обезьянство или же неопредѣленное исканіе чего то, въ чемъ не даютъ себѣ отчета? Скорѣе послѣднее, но ужъ никакъ не первое. А то, такъ одна старушка въ Тамбовской же губерніи выискалась, которая прошла въ Іерусалимъ сухимъ путемъ и пресеріозно увѣряла, что такое путешествіе гораздо дешевле стоитъ, и притомъ несравненно удобнѣе. «Да какъ же ты, мать, шла?» — «А черезъ Капказъ, по турецкой земли вплоть до Бирутьева; монахъ одинъ ихній со мною встрѣлси, очинно святой человѣкъ, такъ даже весь пляшетъ, когда Богу-то молиться учнетъ (дервишъ); всеё дорогу со мною ишелъ, матушка называлъ — онъ же мнѣ на


С. 14

прощаньи передъ Бирутьевымъ и образочекъ Егорія Побѣдоносца подарилъ — вонъ у иконъ-то постановленъ». — «А турки то?» говорю. — «Да что же турки? они народъ добрый: и кормили, и поили, и пары давали». Гляжу — пресловутый образочекъ Георгія Побѣдоносца, какъ называла дервишевъ подарокъ старуха, — а это персидскаго издѣлія жетончикъ съ изображеніемъ боя Рустема съ дракономъ. Впрочемъ, что же! съѣздила же вѣдь одна калужская баба на телѣгѣ въ Баръ поклониться по обѣту Николѣ и осталась крайне довольна и Италіей и пріемомъ итальянцевъ.


V.


На обратномъ пути къ пароходной пристани я разговорился съ лодочникомъ, какъ оказалось рыбакомъ: жалобы, жалобы и жалобы. Рыбки стало не въ примѣръ меньше; только сиги попадаются, а стерлядки такъ рѣдко, что и на поди! Палья тоже нынче въ глубь ушла, въ озеро, а по Невѣ рѣдко попадается; лососю, что Христовой заутренѣ радуешься. Цѣны на рыбу стоятъ высокія, да улову мало. Кто прежде на три невода бралъ, нынче и съ однимъ маится. Кабы рыбка не ушла, жить бы по цѣнамъ можно, стерлядь отъ 75 к. и до 1 р. доходитъ за фунтъ при 10-ти фунтовомъ вѣсѣ рыбины; сижки до 1 р. на мѣстѣ продаются фунтовъ 4—5; на лосоську спросъ великъ, да руки коротки. Хуже жить стало; пароходовъ развелось много — отбили работу у прибрежныхъ жителей, жившихъ бурлачествомъ, всю рыбу угнали изъ этихъ мѣстъ. — «Ну, а сачите рыбу?» спрашиваю, и мнѣ съ усмѣшечкой отвѣчаютъ: какъ не сачить, сачимъ». Сами понимаютъ къ чему клонитъ мой вопросъ, сами надъ собой же посмѣиваются, а отъ


С. 15

саченья не отстаютъ — такъ дескать, дѣды жили и внукамъ наказали. «Отчего», говорю, «другимъ чѣмъ не займетесь? — молчатъ, будто не слышатъ о чемъ я ихъ спрашиваю. Хвастается Русь матушка своими рѣками и озерами, многоводными и испоконъ вѣка питается сама и кормится вокругъ рыбы, рыбины и рыбешки; рѣдко впрочемъ удается русскому человѣку поѣсть первыхъ двухъ сортовъ — онъ охотнѣе сбываетъ ихъ за деньги на барскую потребу, какъ дѣлаетъ со всѣми плодами земными и водными, которые будто бы не по его брюху слажены; нашъ степнячекъ сѣетъ пшеницы вдосталь на всю безхлѣбную Русь, да и на иныхъ народовъ, а самъ все таки ѣстъ хлѣбъ чернѣе голенища; бычка, курочку, яичко — все сбываетъ либо самъ мужикъ, либо его супруга шебаямъ, кулакамъ, булынямъ, походнямъ и инымъ людямъ, зарящимся на его гомонокъ, а самъ ѣстъ такую дрянь, какую переваривать можетъ только его жерновообразный желудокъ. Такъ и здѣсь: хоть и «меньше рыбки стало», а все еще ее видимо-невидимо, но народъ, сидящій на Невѣ и на Озерѣ, что наловитъ получше, то продастъ, а самъ беретъ себѣ мелочь, какая въ невода попадется, не чиститъ ее и ѣстъ потому, что никто за нее и копѣйки не дастъ. Однако рыбешка не глупа и въ неводъ не полѣзетъ, да если и случится съ нею такая проруха, то не бѣда — выскользнетъ, увернется; вотъ и ухитрилось голодное брюхо надумать и на рыбешку такую сѣтку, чтобы ей выскользнуть нельзя было; на эту то потребу и построилъ онъ сачекъ, состоящій изъ мелкихъ ячеекъ — пагубу рыбешки и всякой молодой рыбы; что ни спустятъ сачекъ въ воду — полонъ рыбешки наберется — ѣшъ не хочу! тутъ и сижекъ, и стерлядка, и судачекъ, и лососька, да все молодикъ — будущая аршинная рыба. Запрещали, увѣщали, заушали, но сачкомъ все таки ловятъ и будутъ ловить до той


С. 16

поры, пока нечего будетъ ловить, пока горькимъ опытомъ не дойдутъ до того, что придется подумать объ искусственномъ распложеніи рыбы.


VI.


Самъ по себѣ Шлиссельбургъ свой вѣкъ отжилъ и ровно никакого значенія не имѣетъ, развѣ лишь какъ резервъ для Петропавловской крѣпости. Какъ транзитный пунктъ онъ также особеннаго значенія не имѣетъ и притомъ потому именно, что находится всего въ 62 верстахъ отъ Петербурга. Тѣмъ не менѣе городъ или, вѣрнѣе, самая набережная оживлена; толкутся, ругаются; параходчики условливаются съ судохозяевами, а потому набережная есть царство могарычей, а слѣдовательно и, обязательно выстроенныхъ для означенной цѣли, кабаковъ и трактирчиковъ, сильно смахивающихъ на простыя «заведенія». Жизнь выработала здѣсь особую профессію, особый разрядъ людей — сводчиковъ. День деньской бродитъ сводчикъ по набережной, заѣзжаетъ часто и на самое устье, чтобы справиться, кто хозяинъ идущей барки и между разговорами разузнать, не понадобится ли буксиръ. По большей части сводчики — бывшіе засѣдатели и то чиновничество, что встрѣчалось, бывало, лишь въ уѣздныхъ городахъ; всѣ судохозяева имъ знакомы; хозяинъ для нихъ — Илья Ивановичъ, Федоръ Петровичъ; для хозяина они — Фаддѣичъ, Мосѣичъ, а то такъ и запросто «чортъ корявый, строка» и т. п. Съ бурлаками-судорабочими сводчики друзья-пріятели, пьютъ, гуляютъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и «подъяфериваютъ дѣльце». За все, про все — косушка, гривенникъ, а подъ добрую руку, да въ счастливый часъ и двугривенный и съ судохозяина и съ пароходчика. Интересенъ


С. 17

тотъ фактъ, что нашъ россійскій «производитель» никогда, ничего и никому не продастъ изъ первыхъ рукъ, безъ помощи третьяго лица, сводчика; вѣчно боится онъ проторговаться и потому вѣчно попадается въ лапы голоднаго, изворотливаго и съ нищеты мошенничествующаго барышника. Намъ случилось разъ въ Воронежской губерніи, въ огромномъ торговомъ селѣ Уразовѣ наблюдать за пшеничною торговлею; ѣдетъ мужикъ въ село съ 2—3 мѣшками пшеницы, а на пригоркѣ уже ждутъ этого желаннаго гостя человѣкъ 5—6 барышниковъ, которыхъ погоня за грошовою наживою выгнала на встрѣчу производителю за 4 версты отъ Уразова; начинаются увѣщанія или, какъ говорятъ, «улещанія», зазыванія, ублажанія, иногда тычки, пинки, на которыя «производитель» нашъ такъ не обидчивъ, иногда въ загривокъ и въ шапку накладутъ «производителю» и въ концѣ концевъ завоюетъ «производителя» наиболѣе ловкій барышникъ и гдѣ волокомъ, а гдѣ по грѣшности и подзатыльникомъ загонитъ его къ своему «давальцу» на дворъ; у всякаго купца-ссыпщика есть 2—3 подручныхъ барышника, которые и кормятся вокругъ своихъ давальцевъ. Глядь — копѣйкою, а то и двумя получилъ «производитель» меньше базарной цѣны, такъ какъ этотъ его недочетъ пошелъ за труды барышнику. «Да вы бы, говорю, прямо къ купцу во дворъ ѣхали»... «Та вінъ не пріймае!» И дѣйствительно купецъ отъ нихъ товара не приметъ, а если и приметъ, то затѣснитъ, обмѣряетъ, надуетъ — поневолѣ изъ подъ барышника торговать покажется болѣе выгоднымъ. А то еще есть и такіе, что на мой вопросъ, отчего они не продаютъ сами хлѣба, отвѣчали: «не сміймо — бо вінъ купецъ богатій, и ми чоловікі». И въ Уразовѣ, и въ Шлиссельбургѣ — та же исторія; всюду русскій человѣкъ считаетъ себя только «человѣкомъ», жмется, не рѣшается, «не смѣетъ» и потому


С. 18

вѣчно находится въ загребущихъ лапахъ тѣхъ, кто не гнушается отъ его крохъ поживиться.


VII.


На большомъ пароходѣ вышли мы въ Ладогу; озеро, какъ нарочно, было весьма милостиво и потому качало не такъ, какъ оно имѣетъ обыкновеніе. Ладога — озеро такое, куда цивилизація проникла; промѣры сдѣланы, построены кое-гдѣ маяки (хоть и немного, но все лучше, чѣмъ ни одного), такъ что по немъ ходить можно безъ опаски; правда, озеро это иногда и сшучиваетъ такія шутки, что сводитъ напримѣръ пловучіе маяки чуть не съ версту отъ того мѣста, гдѣ отъ начальства имъ стоять положено, какъ и случилось съ однимъ пловучимъ маякомъ, но дѣло все-таки обошлось сравнительно довольно благополучно, если не считать, что пароходъ, шедшій въ это время къ Сермаксу, взобрался на мѣсто маяка и сѣлъ на луду. Изрѣдка встрѣчаются парусныя суда, большая же часть ихъ или не отваживается отходить далеко отъ берега, или же предпочитаетъ идти каналомъ. Благодаря промѣрной экспедиціи и берега озера опредѣляются; опредѣлены между прочимъ нѣсколько новыхъ астрономическихъ пунктовъ, сдѣланы глазомѣрныя съемки въ нѣкоторыхъ мѣстахъ, а кое-гдѣ такъ даже и неглазомѣрная. И тутъ случались казусы, которые дѣлаютъ изъ карты Шуберта какую то «пробу пера» и ничего больше; такъ напр. граница Финляндіи отодвинулась на основаніи съемки почти на 3 версты западнѣе; при дальнѣйшемъ путешествіи ошибки Шуберта сдѣлались ясны и мнѣ, да притомъ и не такія; а побольше. Въ народѣ на сѣверѣ знаютъ о существованіи картъ, знаютъ и про ошибки въ нихъ встрѣчающіяся,


С. 19

толкуютъ и вотъ что: «да нельзя и не ошибиться! нешто они сами вездѣ побывали? поразспросятъ, поразспросятъ — ну иной дуромъ и скажетъ, а они на бумагѣ вырисуютъ». Въ иныхъ мѣстахъ намъ просто кажется, что мѣстности наносились съ Большаго Чертежа, до такой степени новыя карты и чертежъ сходны въ своихъ ошибкахъ.


VIII.


Къ вечеру пароходъ пристаетъ къ Сермаксу, который конечно сдѣлается со временемъ городомъ, такъ какъ онъ расположенъ на устьѣ Свири и притомъ при концѣ каналовъ Петра и Александра II; все что ни идетъ къ Петербургу снизу, должно побывать въ Сермаксѣ — сама природа указываетъ въ этомъ мѣстѣ быть городу. Еще Петръ Великій замѣтилъ это мѣсто и немало пробылъ въ немъ, задумывая вѣроятно обходную канализацію Ладоги. Изъ письма его къ Головину можно видѣть, что сдѣлалъ въ этихъ мѣстахъ Петръ и какъ онъ вообще путешествовалъ по Россіи. «Вь ѣздѣ нашей ни единаго порога не видали, только два перебора на Сиговцѣ, и кромѣ того мѣста вездѣ ночью идти можно, и мы шли: не изволь лоцмановъ слушать; кромѣ тѣхъ двухъ мѣстъ, изволь идти ночью». Такимъ образомъ мы видимъ, что войско и свита оставались назади, а Петръ шелъ передовымъ, готовилъ путь заднимъ; онъ ѣхалъ по Свири въ лодкѣ, наблюдалъ, измѣрялъ и, какъ говоритъ преданіе, не смывалъ очей и ночью. Въ Сермаксѣ неутомимый Петръ долженъ былъ пробыть цѣлыхъ 10 дней, а для такой натуры, какова была его, потерять 10 дней — много. «Сильно разгнѣвался Осударь, разсказываетъ народъ — на Ладогу, что она его не пущаетъ дальше погодами,


С. 20

не стерпѣлъ, вышелъ на берегъ и высѣкъ Ладогу плетью — и стала Ладога смиряться5 и повѣтеръ подулъ, — съ нимъ видно и озеро то спорить не осмѣливалось. Ну и то сказать: къ дѣлу шелъ — за дѣло и сѣкъ». Пожалуй присяжные цѣнители историческихъ дѣятелей, ставящіе баллы изъ поведенія героямъ и геніальнымъ личностямъ человѣчества и мѣряющіе великихъ людей своимъ скудоумнымъ аршиномъ, скажутъ, что здѣсь выказалась необузданность Петра, что здѣсь измѣнилъ ему его разумъ. Но не съ нашею убогою трафареткою браться судить объ этомъ истинномъ великанѣ. Даже и этотъ съ виду неразумный поступокъ могъ быть совершенъ Петромъ съ заранѣе задуманною цѣлью. Не легко достался ему этотъ походъ; ясно, что войско его изнемогало отъ постоянныхъ трудовъ, быть можетъ среди болѣе смѣлыхъ слышался даже ропотъ и надо было возстановить утерянное обаяніе. Петръ могъ видѣть, что буря должна скоро утихнуть и просто воспользовался случаемъ, чтобы убѣдить свое неразвитое войско въ своей сверхъестественной силѣ — мнѣ даже и стихіи повинуются. Наконецъ развѣ не понятно изступленіе и даже противуразумность, когда послѣ столькихъ лишеній и трудовъ, предпринятыхъ Петромъ только лишь съ тою цѣлію, чтобы совершить нападеніе невзначай, у самой почти цѣли, какая то шальная буря вдругъ разбиваетъ его великіе планы и заставляетъ его трудолюбца стоять безъ дѣла и ждать, чтобы до шведовъ дошла молва о его походѣ. Надо поставить себя только въ положеніе Петра и тогда даже это сѣченіе Ладожскаго озера не покажется страннымъ.

С. 21
IX.


Утромъ часовъ въ 5 пароходъ пристаетъ къ Лодейному-Полю, новому памятнику Великаго Петра. Во время замѣчательнаго путешествія своего изъ Архангельска до устья Свири, Петръ восхитился изобиліемъ и ростомъ первобытныхъ лѣсовъ, растущихъ въ этихъ мѣстахъ и близъ деревеньи Мокришвицы, гдѣ теперь стоитъ городъ Лодейное-Поле, и въ 1702 году заложилъ корабельную верфь, назначивъ начальникомъ ея поручика Меньшикова. Здѣсь выстроены были походный храмъ и дворецъ на время пребыванія ІІетра на верфи, а въ 1703 году строились уже корабли. Петръ понялъ всю важность быстроты работы, часто понукалъ въ письмахъ своихъ Меньшикова; натура его не выносила откладки дѣла въ долгій ящикъ, онъ самъ первый показывалъ примѣръ энергіи и трудолюбія; огромныя деревья свезены были на ближнее поле, засѣянное рожью; изъ Каргополя, Бѣлозерска и Пошехонья явились рабочіе; Петръ самъ пріѣхалъ въ Лодейное-Поле, заложилъ собственноручно 6 фрегатовъ и 9 шнявъ, и въ сентябрѣ 1703 года возвратился въ Петербургъ на первомъ построенномъ на Лодейнопольской верфи фрегатѣ «Штандартъ», который и былъ первымъ русскимъ кораблемъ, вышедшимъ подъ императорскимъ флагомъ чрезъ Ладогу и Неву въ Балтійское море. Истинно, стоитъ лишь проѣхать до Петрозаводска, чтобы изумиться великому уму, силѣ воли, несокрушимой энергіи и огромному запасу практичности Петра — Петръ и теперь, какъ дѣловой человѣкъ, бьлъ бы такимъ же анахронизмомъ, каковымъ онъ являлся въ свое время. Въ настоящее время городокъ Лодейное-Поле состоитъ лишь изъ нѣсколькихъ домиковъ и вся былая жизнь его перешла въ


С. 22

конечные пункты Свири — Вознесенье и Сермаксъ; Лодейное-Поле теперь ни болѣе ни менѣе, какъ промежуточная станція для судовъ и пароходовъ, направляющихся въ Петербургъ. Близъ собора на горѣ виднѣется какой то обелискъ, который бросается въ