uzluga.ru
добавить свой файл
sz=288543~n=Бескрайние просторы сахары~sz=288543;pg=1;te=Сначала был Алжир, затем Ливия, потом Египет. Далее последовал, правда, шестилетний перерыв, связанный с работой в Нью-Йорке, после чего я с удовольствием вернулся в «родные пенаты», вновь оказавшись в снлад, а затем — уже в конце карьеры — в Тунисе~cat=~t=~!~
А. Б. Подцероб

Чрезвычайный и полномочный посол,

кандидат исторических наук,

зав. отделом сравнительно-теоретических

исследований Института Востоковедения РАН


БЕСКРАЙНИЕ ПРОСТОРЫ САХАРЫ


Кто услышал зов Востока,

Не забудет этот зов.

Р. Киплинг


Из 26 лет, проведенных мною в загранкомандировках, 20 пришлись на арабский мир. Сначала был Алжир, затем Ливия, потом Египет. Далее последовал, правда, шестилетний перерыв, связанный с работой в Нью-Йорке, после чего я с удовольствием вернулся в «родные пенаты», вновь оказавшись в СНЛАД, а затем — уже в конце карьеры — в Тунисе.

О проведенных в этих странах годах можно рассказывать и рассказывать. Но я хотел бы поделиться впечатлениями лишь об одном аспекте своей жизни в Северной Африке — поездках по Сахаре.


^ Затерянный мир желтого цвет

«Затерянный мир» — не тот, о котором писал Конан Дойль, а существующий в действительности, — находится в центре Сахары и обозначен на карте Ливии арабской вязью, складывающейся в название «Bay ан-Намус». Путь к нему начинается в тысяче километров от Средиземного моря в оазисе Темесса. Здесь кончается асфальт, отсюда предстоит преодолеть 300 километров пустоты — пустоты абсолютной, где нет ни дорог, ни людей, ни животных, ни растений.

Конечно, те времена, когда Сахару пересекали караваны, медленно двигавшиеся от оазиса к оазису и оставлявшие после себя погибших верблюдов и людей, ушли в прошлое. Нынешние путешественники передвигаются на джипах, наслаждаясь прохладой от кондиционеров и слушая льющуюся из динамиков музыку. И все же...

Путешествующему по пустыне надо быть готовым к тому, что ему придется столкнуться с огромными перепадами дневных и ночных температур, с невообразимой сухостью воздуха, от которой трескаются губы, а кожа становится похожей на дубленую, со слепящим светом висящего над головой раскаленного солнца. Зато тот, кто решится уйти в этот мир без теней, будет вознагражден сторицей. Он будет поражен величием Сахары, сможет любоваться пейзажами неземной красоты, увидеть незабываемое великолепие закатов и восходов, наблюдать появление на бескрайних просторах захватывающих миражей — дрожащих в горячем мареве картин оазисов или обширных водных пространств. Человек оказывается один на один не просто с природой, а с бесконечностью, один на один с космосом. Иногда среди моря песка возникает странное ощущение — кажется, будто барханы живут, дышат, появляется чувство, что эрг наблюдает за тобой, совсем как это делал Солярис в известном романе С. Лема.

Очень многое в таких поездках зависит от проводников. Раньше, в соответствии с традицией, они отвечали своей жизнью за безопасность и жизнь путешественников. Впрочем, так же фактически обстоит дело и сейчас: либо вместе со своими «подопечными» они благополучно вернутся в оазис, либо вместе с ними же останутся в Сахаре навсегда.

Проводники не просто отрабатывают полученные деньги. Они любят пустыню и делают все возможное, чтобы те, кого они сопровождают, тоже полюбили Сахару. Большинство проводников — будь то арабы или туареги — дети кочевников либо сами были кочевниками. Ведь еще совсем недавно бедуины составляли значительную часть населения Ливии, переходить к оседлому образу жизни они начали лишь после революции 1969 года. Им нравится жить в городах, но в глубине души они по-прежнему остаются людьми пустыни, и каждый выезд туда для них — праздник.

Часть пути к Bay ан-Намусу проходит по бескрайней песчаной равнине — регу, по которой машины несутся, вздымая песок, со скоростью 100 км в час. На 360° вокруг нет ничего, кроме уходящей за горизонт идеально плоской поверхности. Поневоле начинаешь сомневаться, действительно ли наша Земля имеет форму шара. Рег переходит в покрытую черными камнями хамаду, по которым, переваливаясь с боку на бок, машины медленно ползут вперед. Трудно представить себе более бесприютное место.

Но тем больше после этого поражает встреча с «затерянным миром». На фоне яркого неба вдруг появляется что-то похожее на тень от облака. Это иссиня-черный, покрытый лавовой пылью склон, за ним — обрыв в 200 метров глубиной. Открывающийся с кромки склона вид трудно описать словами, от него буквально захватывало дух у всех побывавших там.

Bay ан-Намус — это кратер древнего вулкана, десятикилометровым овалом охватывающий лежащую в его жерле долину. На желтом песке выделяются три ярко-синих озера, окаймленных поясами четырехметрового тростника. Между ними разбросано несколько более мелких, миниатюрных озер ультрамаринового цвета, каждое из которых окружено белоснежным соляным кольцом. Рядом лежат еще два небольших озера с водой... красного цвета, ослепительно сверкающей под лучами солнца. На черную кромку кратера проецируется зелень пальмовых и тамарисковых рощ.

Первое впечатление от этого колдовского пейзажа: такого не может быть в реальности. Но бегут минуты, а мираж не рассеивается — озера остаются синими и красными, верхушки пальм и тамарисков качаются под порывами ветра, а в середине внушительно возвышается, как базальтовый страж, еще один небольшого размера вулкан. Здесь не бывает облаков, не идет дождь. Гладь озер тысячелетиями отражает ровный солнечный свет.

Вечером, когда стихает ветер и в пустыне наступает полный покой, гладь озер разбивается кругами: кто-то подплывает к поверхности. Может быть, это — еще одно лохнесское чудовище? Во всяком случае, если подобное и обитает где-то, то скорее всего не в Шотландии, а в «затерянном мире» ливийской Сахары.

Здесь в полной изоляции живут, охотятся и размножаются звери, опадают в песок перезревшие финики, но нет ни одного человека. Почему? Может быть, из-за того, что Bay ан-Намус лежит слишком уж «на отшибе»? Или по другой причине?

Во всяком случае, проводники почему-то не советуют ночевать внизу, настойчиво предлагают подняться на кромку внешнего кратера. Объясняют они это тем, что в Bay ан-Намусе огромное количество москитов («намус» как раз и означает по-арабски «москит»). Когда мы предлагаем им все же остаться там на ночь, учитывая, что палатки снабжены противомоскитными сетками и что у нас с собой препараты, отпугивающие кровососущих насекомых, проводники приходят в явное замешательство и, посоветовавшись друг с другом, говорят, что лучше этого все-таки не делать, что внизу небезопасно. «А наверху — безопасно?» — «Да, абсолютно». — «А почему опасно здесь?». В ответ молчание. Так нам и не удается выяснить, в чем здесь дело.

С заходом солнца мгновенно обрушивается темнота. Усыпанная крупными звездами космическая бездна подавляет своим величием.

Вдруг наши проводники вскакивают и начинают тревожно всматриваться вдаль. На противоположной стороне кратера появляются какие-то отблески. Что это? Таинственный привет когда-то существовавшей и засыпанной затем песками загадочной цивилизации гарамантов — Гарамантиды? Или это — НЛО? Ни то и ни другое. Тишину прорезает рев двигателей: с трудом преодолевая крутизну, чьи-то машины медленно взбираются по склону. Спрашиваем у проводников, кто это может быть. Они отвечают, что, наверное, туристы, но уверенности в их голосах нет.

Конечно, могут быть туристы. Но сюда они забираются крайне редко. Армейский патруль? Возможно. Или любители наживы? Это было бы хуже всего. Нападения на путешественников бывают в Сахаре крайне редко, но бывают...

Фары приближаются. Идущий первым мотоцикл резко тормозит, и с него соскакивает... девушка лет двадцати пяти. Перед нами итальянцы, шесть человек, которые путешествуют, полагаясь на «Джи-Пи-Эс» — систему спутниковой ориентации. Они намерены спуститься вниз, в кратер. Объясняем им, что съехать в темноте по двухсотметровому обрыву практически невозможно, но что, если им даже удастся сделать это, там их сразу съедят — не дикие звери, так «Несси», не она, так москиты. Итальянцы решают внять предостережениям и разбивают свой лагерь рядом с нашим.

С первыми лучами солнца разъезжаемся — итальянцы, чтобы спуститься в кратер, а мы — назад, к Темессе, к ведущему в Триполи асфальту.


^ Безмолвие Акакус

Как-то в Триполи, бродя по залам Музея Джамахирии, я наткнулся на копии и фотографии необычных красивых петроглифов — изображений на скалах. Особенно меня заинтересовало то, что нарисованы были удивительные для пустынной Ливии животные — слоны, носороги, львы, бегемоты. На мой вопрос, откуда это, смотритель музея отвечал:

— Мой господин, это — в центре Сахары, в Акакусе. Там их целые галереи. Загадочное место. Очень советую съездить туда.

Дома отыскал в справочнике, что Акакус — часть горного массива Тассили-Аджер расположен к югу от Гата, поблизости от границы с Алжиром и Нигером, в районе, населенном преимущественно туарегами. Это еще больше подогрело интерес: на улицах ливийских городов можно увидеть этих людей пустыни в длинных одеждах, с закрытыми покрывалами лицами, выделяющихся прямой осанкой и величественной походкой, а главное — спокойной отрешенностью от кипящей вокруг них городской жизни. Правда, на севере Ливии они встречаются очень редко.

И вот в майские праздники четыре свободных дня мы провели в Акакусе. Без проводников забираться в пустыню слишком рискованно. Гидов же обеспечивает находящаяся в Гате туристическая компания «Акакус». Начались длительные попытки связаться с нею: то испорчена телефонная линия, то телефон в Гате не отвечает. А то мудира (директора) нет на месте, а клерки ничего решить не могут. В общем, в действии классическое для Востока правило «ИБМ», что означает «иншалла» («если на то будет воля Бога»), «букра» («завтра») и «малеш» («ничего»). За долгие годы работы в арабских странах мы к этому привыкли и отнеслись как к обычному бытовому неудобству. В конце концов терпение оказалось вознаграждено. Итак, вперед, в Акакус!

30 апреля, выехав после обеда из Триполи и преодолев по асфальту 1300 километров, глубокой ночью мы добрались до Гата. Утром у офиса «Акакуса» нас уже ждали. Нам представили проводника: человека высокого роста, одетого в длинную, доходящую до икр гандуру. На голове — платок, концы которого замотаны вокруг лица. Видны лишь черные, пронзительные глаза и верхняя часть тонкого носа. Таков туарег Яхья, с которым нам предстоит провести все эти дни. Я отметил про себя, что гандура его голубого цвета. Голубые одежды у туарегов носят «имхары» — благородные, знать, племенная верхушка. Когда-то они образовывали касту вождей, воинов, судей.

Неожиданно выясняется, что нужно оформить пропуска в погранзону: ведь граница с Алжиром совсем рядом. Хотя, казалось бы, какая тут может быть граница! Вокруг безбрежные просторы, двигайся, куда хочешь, и никто тебя не остановит. Наверняка для местных жителей такое понятие, как «граница», более чем условно. Но порядок есть порядок, и мы, отдав свои паспорта сотрудникам «Акакуса», отправились тем временем осмотреть Гат.

На узких улочках довольно много людей. Бросаются в глаза открытые лица женщин, их независимая манера держаться. Это - тоже часть традиционного уклада жизни туарегов. В их обществе женщины всегда были самостоятельны: они играли в семье равную с мужчинами роль, их не могли выдать замуж без их согласия. «Туарегские женщины, — писал посетивший в 1885 г. Триполитанию русский путешественник А. В. Елисеев, — в общем очень красивы... и редко у какого народа находятся в таком почете, как у туарега Сахары».

Еще в толпе множество чернокожих женщин в ярких одеждах. Это тубу — народность, живущая на юге Ливии. Они очень живописны и миловидны, но снять их не удается: завидев в наших руках фотоаппараты, они тут же скрываются.

Среди домов города не видно ни одной пальмы. Зато с юга Гат охвачен полукольцом плантаций, настоящим пальмовым лесом. За ними начинается безбрежная пустыня. Где-то в ней и затерялся Акакус.

На улице нас настиг приветливо улыбающийся Яхья. «Пропуска получены, — сообщает он, — можно трогаться в путь».

Впереди «Лендровер» проводников, их двое, за ним — наша «Тойота-Лендкрузер». Грунтовая дорога, действительно, пролегает вплотную к границе, обозначенной белыми камнями. С другой стороны совсем близко подступает стена барханов.

«Лендровер» неожиданно тормозит, и Яхья подводит нас к каким-то разложенным на земле предметам. Да ведь это каменные орудия! Крупные, обтесанные с обеих сторон ядра, изящно обработанные наконечники стрел, ступки для растирания зерна. Я поднял один из предметов. Похоже на топор, сделанный из куска кремня, края которого стесаны, с одной стороны — заострен. Припоминаю, что видел такой же в Музее Джамахирии с табличкой: «Возраст — 60 тысяч лет». Неужели и этому столько же? Проводники говорят, что подобных доисторических орудий здесь не счесть: нагибайся и бери.

Песчаное плато неожиданно обрывается крутым двухсотметровым обрывом. Перед нами Акакус! Черные ступенчатые стены метров в четыреста высотой тянутся на сто километров. Отвесные скалы, нависающие утесы, отдельно стоящие выветренные горы... Между ними текут песчаные реки, впадающие в покрытую песком ровную долину. Это действительно река и ее притоки, только текли они здесь более десяти тысяч лет назад. Абсолютно сухой прозрачный воздух придает далям мягкий лазоревый оттенок.

Спуск проходит благополучно, хотя и дается непросто: песок течет под колесами машины, стремится развернуть ее, положить на бок. Натужно ревя двигателем, «Тойота» медленно сползает по песчаному обрыву. С удивлением замечаю, что мои спутники, решившие спуститься пешком, без труда обгоняют едва ползущую машину. Наконец, все позади, и я с облегчением вновь ощущаю под колесами ровную и достаточно твердую поверхность.

Вот и подошло время первой ночевки в Акакусе. Проводники готовят кус-кус — блюдо из крошечных, как крупа, катышков теста с мясом и овощами. За чаем завязалась неторопливая беседа. Оба наших проводника живут в Гате, довольны городской жизнью («есть электричество, газ, водопровод, телевизор, дети ходят в школу, вечером можно пойти в кафе»), но при этом тоскуют по пустыне, радуются, когда удается попасть туда.

Последующие дни мы двигались по руслу реки, иногда углубляясь в ее притоки. Вокруг нас — мертвая молчаливая пустыня. Днем температура воздуха достигает 40—45° в тени. В машине спасает включенный на полную мощность кондиционер. Но стоит только выйти из нее, как попадаешь под лучи солнца, огненным шаром висящего над головой. От раскаленных черных скал пышет жаром. Но и про жару забываешь при виде сотен, тысяч наскальных рисунков — немых свидетельств кипевшей когда-то жизни.

Петроглифы в Акакусе и в Тассили были обнаружены в 1933 г. В Ливии их открыл немецкий путешественник Л. Фарбениус, а в Алжире — офицер Иностранного легиона Бренан. И тому, и другому показалось, что они видят сон. Зрелище, действительно, фантастическое. Рисунки необычайно разнообразны. Здесь и миниатюры, как будто перенесенные из музея, и наскоро сделанные наброски, и петроглифы гигантских размеров, и целые панно с изображением сцен повседневной жизни, охоты, празднеств. Кое-где попадаются надписи туарегским алфавитом — тифинагом. Яхья может их прочесть, но не перевести — то ли слишком сильно изменился за прошедшие тысячелетия туарегский язык, то ли они сделаны на языке гарамантов, также пользовавшихся тифинагом.

Впрочем, многое понятно и без объяснений. Самые древние рисунки относятся к «эпохе охотников»: животные, которым требуется много воды — слоны, носороги, бегемоты, крокодилы, либо хищники — львы, пантеры, дикие кошки. Странно видеть их посреди нынешнего выжженного солнцем мертвого мира. Поражает реалистичность петроглифов — большинство зверей изображено в беге, до того жизненно, что кажется, они вот-вот сорвутся со скал и умчатся вдаль. Проводники подводят нас к изображению разгневанного слона: уши растопырены, бивни выставлены вперед, хобот вытянут. На кого же он так разозлился? А, все понятно, напротив слона — носорог, замерший в боевой стойке, но в то же время явно пребывающий в нерешительности, опасающийся своего противника. На некоторых петроглифах попадаются и люди — с сетями, дубинами, копьями в руках. У многих надо лбом головы зверей. Яхья поясняет, что так маскировались, чтобы во время охоты проще было приблизиться к преследуемому животному.

На более поздних рисунках преобладают животные саванны. За десять тысяч лет до новой эры начались изменения климата, который стал более засушливым. По-прежнему немало изображений слонов, но с ними уже соседствуют жирафы, антилопы, страусы. Много и домашних животных, особенно буйволов. Люди — охотники, вооруженные луками и стрелами, но встречаются и пастухи. На одной картине сцена охоты: выразительные фигурки длинноногих людей с изящными телами и круглыми головами. Они преследуют дичь и стреляют на бегу из луков. Один из них истратил все стрелы, но продолжает бежать вперед вместе с остальными. Вот только кожа у них не белая, как у коренных жителей Ливии — берберов, а черная.

— В то время, — поясняет Яхья, — здесь жили совершенно другие люди. Их называют «сахарскими эфиопами». Они были чернокожими. Но это были не негры. Совсем другая раса. А потом все они исчезли.

Изображения выполнены краской. И сохранились столько тысячелетий?

— Краску делали из растертых камней, — говорят проводники.

В доказательство Яхья находит на земле один такой «красящий камень» и проводит на скале несколько линий.

За восемь тысяч лет до н. э. наступил новый период — «эпоха скотоводов». На рисунках масса бытовых сцен: женщины, занятые приготовлением пищи у соломенных хижин, мужчины с топорами, готовящиеся к рубке деревьев, дети, спящие на земле под покрывалами, группа сидящих кружком и беседующих людей. Вглядываемся в эти изображения со странным чувством сопричастности к тому, что происходило здесь много тысяч лет назад. С удивлением рассматриваю рисунок одной из собак — точная копия моей немецкой овчарки, оставшейся в Триполи. Обращает на себя внимание, что на некоторых петроглифах между рогами буйволов нарисованы диски, совсем как на изображениях на древнеегипетских памятниках.

За две тысячи лет до н. э. на смену саванне приходит степь, а затем и пустыня. На рисунках появляются повозки, лошади, верблюды. По-прежнему преобладают бытовые сцены — человек опустил свой лук на землю и снаряжает стрелы, еще один стрижет волосы другому, трое женщин занимаются укладкой причесок, воины собираются в поход, колдун с рогами на голове и приделанным сзади хвостом исполняет ритуальный танец. На одном из рисунков — поющие женщины.

— Смотрите, — говорит проводник, — они играют на тех же инструментах, что и мы сейчас!

Но что это? Некоторые петроглифы замазаны, на других -контуры обведены мелом, на третьих — подтеки, оставленные минеральной водой. Работа современных варваров? Именно: некоторые рисунки даже украдены. Как объясняет Яхья, для этого на изображение накладывают материю, пропитанную специальным химическим составом, и картинка переходит со скалы на нее. С грустью думаю о том, что наскальные рисунки становятся добычей мародеров. Ливийцы, естественно, борются с этим, и, как мне позже рассказали в Главном народном комитете по внешним связям и международному сотрудничеству, часть украденных изображений удалось с помощью Интерпола разыскать и вернуть.

Оказывается, нынешние варвары не только крадут. На одной из скал обнаруживаем изображения винтовых самолетов и старомодных вездеходов.

Проходим несколько шагов к очередным петроглифам и рядом с ними видим... изображение «летающей тарелки». Около нее стоит космонавт в скафандре, а перед ним упал ниц первобытный человек. Правда, сделан рисунок не краской, а «красящим камнем», да и стиль, отличный от стиля петроглифов, выдает его недавнее происхождение.

Впрочем, с некоторыми таинственными вещами мы действительно столкнулись. Скажем, изображение двух странных сумчатых животных с короткими передними лапами, длинными задними и мощным хвостом. Яхья утверждает, что это — кенгуру.

— Ой-ли? — сомневаемся мы.

Животные и впрямь похожи на кенгуру, но держатся почему-то не вертикально, а горизонтально.

— В Сахаре много загадочных животных. Например, в водоемах Тассили и Ахаггара я сам видел крокодилов вот таких размеров, — Яхья разводит руки сантиметров на сорок. — Но это — самые настоящие крокодилы с зубами, лапами, хвостом.

Признаться, я ему не поверил, но затем уже в Москве в книге «Французская Сахара» профессора Алжирского университета Р. Капо-Рея с удивлением прочел, что, действительно, в озерах алжирской Сахары водятся карликовые крокодилы, сумевшие приспособиться к изменившемуся климату.

На привале проводники рассказывают:

— К северу от Акакуса находится горный массив Идинен. Это — обитель духов. Однажды одно из наших племен проникло туда, но исчезло бесследно. Исчезли все — мужчины, которые были умелыми воинами, женщины, дети, верблюды. С тех пор туареги не поднимаются на Идинен. Они знают, что духи этого не простят.

Мы с недоверчивым интересом выслушали сказку. Позже в городе узнали, что в 1850 году немецкий путешественник О. Барт, забравшийся в эти горы — куда проводники отказались его сопровождать — заблудился и чуть не погиб от жажды. Удивительно: Идинен (он виден с шоссе Себха — Гат) — относительно небольшой массив и невозможно представить, как там можно заблудиться. Ведь даже если у Барта вышел из строя компас, он мог ориентироваться по солнцу, сияющему на всегда безоблачном небе. Но вот же — заблудился...

И еще одна странная вещь. Утром после первой ночевки в пустыне я вижу, что оба моих спутника проснулись какими-то отрешенными, погруженными в свои мысли. Разговор за завтраком явно не клеится. Наконец, они признаются, что им всю ночь снились огромные деревья, полноводные реки, долины, покрытые высокой травой.

Аналогичные сновидения были и у меня. На последующих стоянках все повторяется: днем солнце разгоняет видения, но с его заходом они возвращаются. В чем здесь дело, мы так и не поняли. То ли это естественная для нас, северян, реакция на пустынные ландшафты или просто не имеющее значение совпадение. А может быть, это влияние ауры Акакуса, и мы во сне видим его таким, каким он был когда-то?

Обогнув Акакус с юга, наши машине поворачивают на север, и на следующий день на горизонте возникает радующее глаза зеленое пятно — оазис Увейнат. После черно-желтого безмолвия наслаждаемся видом пальм, высоких деревьев, шорохом листьев и пением птиц. Пришло время прощаться с проводниками. Мы делили с ними радости и тяготы поездки, вместе вытаскивали застрявшие машины, разбивали палатки, готовили пищу. Мы свыклись друг с другом, и нам не хочется расставаться. Но наши пути расходятся. Им предстоит вернуться в Гат, а нам — в Триполи, к повседневной работе. Неожиданно Яхья засовывает руку в карман своей гандуры и протягивает мне каменный наконечник стрелы. И когда я гляжу на него сейчас, перед глазами каждый раз возникают залитый ярким солнцем мертвый мир Акакуса.

^ Озера в бархана

Все началось с разговора с послом ФРГ Дитером. Он протянул мне путеводитель по Ливии, в котором предлагалось совершить поездку по песчаному массиву (по-арабски — эрг) Аз-Заллаф, а это — исключительно трудный путь. «Решившись на поездку, вы сможете увидеть наиболее впечатляющие не только в Ливии, но и во всей Сахаре пейзажи, — утверждалось в путеводителе. — Особый интерес представляет озеро Труна, но оно лежит настолько далеко за барханами, что туда вряд ли сможет добраться кто-либо из туристов».

«Как ты смотришь, чтобы съездить туда?» — спросил Дитер. Он много путешествовал по Сахаре. У меня к тому времени тоже накопился кое-какой опыт поездок по барханам, и я согласился.

Мы предложили присоединиться к нам общему знакомому послу СРЮ Душану. Он несколько раз говорил, что еще не забирался в глубь эргов и мечтает о такой поездке. Дитер предложил поехать с нами также своим знакомым французам из компании «Тоталь», которые имели солидный опыт езды по дюнам, приобретенный на Аравийском полуострове, и давно вынашивали идею пересечь Аз-Заллаф.

Итак, наша «международная команда» была сформирована, и накануне выходных мы на трех машинах покинули Триполи, чтобы, проскочив 800 километров на юг, выйти к границе Аз-Заллафа.

Достигнув эрга незадолго до заката солнца, встретились с проводниками и, преодолев первую цепь небольших песчаных холмов, остановились на ночлег. С восходом солнца тронулись в путь через барханы. Высота каждой из дюн — 10, 20 и даже 50 метров. За вершиной следует более короткий спуск, затем начинается новый подъем. Громоздясь друг на друга, барханы образуют горную цепь в 200—300 метров высотой. Всего, как говорили проводники, нам предстояло преодолеть шесть таких песчаных хребтов.

При езде через дюны главное — не мощность двигателя, а инерция. Высокий бархан берется с разгона. При этом если скорость недостаточна, машина не доходит до вершины, и приходится сползать назад, чтобы повторить попытку. Если же скорость слишком велика, то автомобиль может — и это самое опасное — взлететь в воздух и затем, поворачиваясь носом вниз, спикировать на противоположный склон. Удержать его тогда от переворачивания совсем непросто. При правильном же разгоне передние колеса, проломив сиф — узкий гребень дюны и зависнув на мгновение в пустоте, обрушиваются вниз. Главное — за несколько мгновений до этого сбросить обороты двигателя. Выбирать этот момент приходится интуитивно, поскольку при практически вертикальном подъеме вверх капот полностью закрывает от водителя не только гребень бархана, но и всю вселенную. При спуске же важно, чтобы машина шла вниз строго вертикально и ее тянул мотор, а не увлекал сползающий вместе с нею песок (в противном случае автомобиль может развернуть, и он ляжет на бок). Когда спускаешься в глубокое ущелье между двумя цепочками дюн, кажется, что выбраться из него не удастся. Но «Лендкрузер» — фантастически прекрасная машина прыгает вперед и взлетает на верхушку очередного бархана, чтобы снова камнем пойти вниз.

...Натужно ревели двигатели. Машины то и дело застревали, и мы вручную вытаскивали их из песка. На дисплеях автомобильных термометров упорно держалась цифра +52° С. Над головой висел раскаленный шар солнца, белые, желтые, временами красные склоны барханов отбрасывали ослепительно яркий свет, песок обжигал ноги даже сквозь подошвы кроссовок.

Идущий впереди меня «Лендровер» проводников вдруг провалился всеми четырьмя колесам и сел «на брюхо». Понимая, что со мной будет сейчас то же самое, я отклонился в сторону, обошел застрявшую машину, и взлетел на склон бархана, переходящего в ровное плато. Оставив на нем свою «Тойоту», спустился вместе с Душаном вниз, чтобы помочь высвободить застрявшую машину. Нам удалось ее вытолкнуть, но колеса стоявшего на месте автомобиля снова ушли в почву: проводники попали в зыбучий песок. Пытались вытащить «Лендровер», прицепив к нему «Лендкрузер» Дитера, но ничего не получилось — тот тоже зарывался колесами в песок. Пришлось рассчитывать на собственные силы, и через полчаса автомобиль все же вытолкнули, наконец, на более твердую поверхность. Едва успели отдышаться, как проводник Абд ар-Расул скомандовал: «Вперед», и мы вновь расселись по машинам.

Запомнился еще один эпизод. Фотографируя пейзажи, мы с нашим «Лендкрузером» отстали от группы. Неожиданно я обнаружил, что потерял следы ушедших вперед машин. Произошло это на краю циркообразной впадины, со всех сторон окруженной высокими дюнами. Решаю двигаться дальше. «Тойота» сползает вниз, разгоняется и, попав в вязкий песок, доползает лишь до середины бархана. Даю задний ход, опять разгоняюсь и снова не преодолеваю бархан. Третья попытка также кончается неудачей. Машина начинает походить на раскачивающийся маятник: вперед, назад, снова вперед… К счастью, на вершине бархана появляется «Лендровер» Абд ар-Расула. Он пешком неторопливо спускается вниз, внимательно осматривает кольцо дюн и показывает рукой: «Попробуй подняться здесь». Делаю, как он сказал, и — о, чудо! — «Лендкрузер» легко взлетает на верхушку бархана по твердому песку.

Проводникам надо отдать должное. Они не просто отрабатывали полученные деньги, но делали все возможное, чтобы мы полюбили пустыню, как они. У проводников есть какое-то особое чувство Сахары. Они легко ориентируются при полном отсутствии видимости, даже в самум уверенно продолжают вести автомобиль в нужном направлении. В большинстве случаев гиды, не выходя из машины, каким-то чутьем угадывают плотность песка и объезжают вязкие участки. Однако самое удивительное — это, пожалуй, то, что они умеют находить воду в барханах. Дело в том, что в эргах кое-где существуют водоносные горизонты, расположенные на глубине в 0,5—1 метр. В результате в барханах на небольшом расстоянии от поверхности образуются линзы воды, обнаружить которые можно, погрузив в песок руку по локоть. Проблема, однако, в том, что нужно знать, находясь среди моря песка, где именно искать такие линзы.

Что такое проводники, мы по-настоящему оценили во время одной из предыдущих поездок, когда у нашей машины «полетел» бензонасос. Забрав испорченную деталь, один из проводников уехал к находящемуся за полсотни километров оазису, другой -остался с нами. Вечером поднялся ветер, барханы пришли в движение, все следы быстро занесло. Наступила ночь. Мы разбили палатки и уже собрались ложиться спать. Каковы же были наше удивление и радость, когда вдали показались фары, и «Лендровер», то взлетая на гребни барханов, то проваливаясь между ними, вышел в кромешной темноте точно к тому месту, где мы находились.

Наши четыре затерянные среди песков машины продолжали упорно пробиваться вперед. Теперь мы двигались по широкой долине, пересеченной цепочками невысоких дюн. С вершины одной из них впереди открылась зелень оазиса. Что это означает, может, наверное, понять только тот, кто часами пробирался сквозь палящий зной и слепящий свет, кто видел несущиеся на него тучи песка. Вскоре мы очутились около окруженного пальмами озера Умм аль-Хисан, над которым вертикальной стеной нависает гигантский бархан в добрую сотню метров высотой. Трудно понять, как это лежащее посреди дюн озеро не оказалось погребенным под лавинами песка.

Расположились на берегу. Окруженное пальмами тихое озеро выглядело как перенесенный на Землю уголок райского сада. Постепенно солнце склонилось к горизонту, и вода Умм аль-Хисан приобрела какой-то совершенно необычный золотистый оттенок. Мы молча любовались фантастическим пейзажем, пока Абд ар-Расул не приблизился к нам со словами: «Пора трогаться в путь». Уезжать не хотелось, но он был непреклонен: «Нам предстоит еще добраться до Труны».

...Перевалили через очередной песчаный хребет и остановились, пораженные, — внизу лежало вытянутое в длину озеро, окаймленное ослепительно сверкающими под солнцем отложениями соли.

Среди пальм виднелись развалины каких-то построек. «Здесь, — пояснил Абд ар-Расул, — была раньше деревня, в которой я родился и вырос». Он рассказывал о жизни в оазисе, и казалось, что покинутая жителями деревня начала оживать. Открылись двери домов, закутанные женщины несли ведра с водой, скрипели журавли колодцев, ослики, навьюченные связками сухой травы для очагов, пробирались по узким улицам, запах дыма смешивался с ароматом готовящейся пищи, из лавок слышался перестук молотков ремесленников, оживленно обсуждавшие что-то мужчины сидели у дверей домов и на плоских крышах, в кафе потрескивали дрова в плите, и посетители маленькими глотками пили из крошечных стаканов сладкий чай, где-то слышались быстро растворяющиеся в молчании пустыни звуки флейт.

В оазисах вся жизнь связана с водой и пальмой. Но при этом взоры их обитателей обращены — в отличие от наших крестьян - не к приносящему дождь небу, а вглубь земли, откуда поступает животворная влага. Что касается пальм, то они обеспечивают людям все необходимое для жизни. Они дают древесину, использующуюся для строительства домов и колодцев, волокно, из которого плетут сосуды, корзины, матрасы, сандалии, веревки. Главное же — пальмы приносят финики, являющиеся для жителей оазисов основным продуктом питания. Финики — это «хлеб пустыни». Их едят сырыми, жареными, вареными, вялеными. Размолотыми финиковыми косточками кормят скот. Наконец, финиковая пальма позволяет заниматься «трехъярусным земледелием». При этом «верхний уровень» представляют собственно пальмы, поднимающиеся на высоту 20—30 м. Тень от их листьев дает возможность выращивать на «среднем уровне» низкорослые персиковые и гранатовые деревья, а на «нижнем уровне», т.е. на земле — овощи и пшеницу.

«Но главным источником дохода для нас была, — продолжал Абд ар-Расул, — сода. Видишь белые отложения по берегам озера? Так вот, это не соль, это — сода». Да, это действительно ценное вещество: ведь сода нужна не только в быту, она используется для приготовления пищи скоту, дубления кожи, обработки табака. Древние египтяне применяли ее при бальзамировании мумий. Собиравшуюся в Труне соду верблюдами переправляли в столицу Феззана Себху, а затем грузовиками в Триполи и Тунис, откуда она поступала в Европу.

Я спросил Абд ар-Расула, почему жители покинули деревню. «Нас, — ответил он, - переселили в Убари, местечко, лежащее на шоссе Себха-Гат. После революции 1969 года ко всем оазисам стали тянуть электричество, проводить асфальтированные дороги. Ну а сюда, ты же сам видел, никакую дорогу провести невозможно». «И тебе нравится в Убари?» «Конечно. Там кино, телевидение, дети ходят в школу. А надоело в Убари, можно сесть на машину и поехать в Себху. Одно лишь жаль, мы не можем теперь каждый год приносить в жертву Труне верблюда, как это предписывают наши обычаи. Я ведь не араб, я — дауада».

Я всмотрелся в его лицо — коричневый с красноватым оттенком цвет кожи, ярко выраженные негроидные черты. Действительно, он из дауада, немногочисленного народа, происходящего от «черных эфиопов», когда-то, еще до берберов, населявшей Северную Африку.

Солнце зависло над песчаным хребтом, находящимся за Труной. Барханы отбрасывали быстро удлиняющиеся тени, склоны дюн окрасились в красноватый цвет. Ветер стих, в пустыне царили покой и умиротворение. Весь небосвод полыхал алым светом подобно раскаленным углям. Затем над горизонтом разлилось коралловое сияние. Постепенно оно тускнело, и вся западная часть неба уподобилась радуге, вытянувшейся над эргом полосами всевозможных оттенков — от нежно-розового до золотистого. Еще несколько минут из-за барханов вырывался то один, то другой луч, заставляя мерцать их верхушки, после чего небо приобрело серо-опаловый оттенок и невероятные краски исчезли вместе с ушедшим за горизонт солнечным диском.

Сидящий рядом со мною Абд ар-Расул произнес: «Биляди джамиля» («Прекрасна моя страна»). «Прекрасна твоя страна», — ответил ему я и вдруг осознал, что сказал эту фразу по-русски. Хотел повторить ее по-арабски, но он остановил меня: «Не надо, я и так все понял».

^ В сердце Сахары

Эта история началась в далеком 1962 году, когда я, будучи студентом, натолкнулся у Р. Капо-Рея на описание эрга Мурзук. Этот эрг, отмечал известный исследователь Сахары, является самой труднодоступной зоной великой пустыни, и никто никогда не отваживался проникнуть в его центр. Слова Р. Капо-Рея запомнились, но возможность увидеть Мурзук представилась лишь в декабре 2005 г. Хотя появление мощных внедорожников позволяет сейчас забираться в самые отдаленные районы Сахары, тем не менее, как констатирует один из современных исследователей, «попав в эрг Мурзук, там предпочитают не задерживаться, и лишь немногие осмелились пересечь его». Я понимал, насколько сложным будет маршрут, но рассчитывал на опыт, приобретенный в предыдущих поездках.

И вот наступил черед Мурзука. Рано утром мы покидаем Себху и устремляемся на юг. «Мы» — это шестеро русских, наш проводник туарег Ахмед и три «Лендкрузера». Все машины нагружены «под завязку» канистрами с водой и бензином, палатками и спальными мешками, растопкой и углем, запасами продовольствия, в том числе привезенными из Москвы тушенкой и гречкой. Ахмед берет с собою тесто для приготовления тагеллы (хлебных лепешек), рис, вяленое мясо и основную еду кочевников — финики. Как утверждают туареги, с одним фиником в пустыне можно прожить три дня: в первый день съедается кожа, на второй — мякоть, а на третий — измельченная и смешанная с водой косточка.

Проскочив по великолепному шоссе 120 км на юг и миновав пальмовый лес оазиса, мы углубляемся в per и час спустя оказываемся перед полого уходящим в вышину длинным склоном. Из ниппелей с шипением выходит воздух: чтобы пройти по барханам, давление воздуха в шинах необходимо снизить до 0,5-0,7 атм. Натужно ревя двигателями, наши «Лендкрузеры» забираются наверх и замирают на краю вертикально уходящего вниз стометрового обрыва.

Перед нами — эрг Мурзук! За горизонт уходят дюны всевозможных форм и размеров. Огромные, до 300 м высотой, барханы образуют настоящие горные цепи, проходы между которыми перегораживают цепочки более низких дюн, упирающихся в песчаные холмы пирамидальной или звездообразной формы.

При этом поднимающиеся как стены барханы, которые характерны для Аз-Заллафа, в Мурзуке попадаются не так уж часто. Зато здесь постоянно встречаются не столь крутые, но очень длинные подъемы, которые и делают этот эрг крайне труднодоступным. Не раз, не два и не десять «Тойота» Ахмеда останавливалась, не достигнув верхушки дюны, и он либо сползал вниз задним ходом, либо лихо — хотя и рискованно — разворачивался, заложив вираж прямо на склоне. Тогда наш проводник менял маршрут и снова и снова предпринимал попытки преодолеть песчаный барьер. Один раз мы оказались в своего рода цирке, окруженном со всех сторон стенами песка, выбираться из которого пришлось по спирали, постепенно набирая высоту, почти как в известном аттракционе «гонки по вертикали». Самое же неприятное — это попасть в фаш — фаш, т.е. в мелкий как мука песок, в котором человек проваливается по колено, а машина садится «на брюхо». Нельзя и счесть, сколько раз, работая лопатами и руками, мы откапывали угодившие в песчаную ловушку «Лендкрузеры», буквально на последнем дыхании выталкивали их на обычный, более твердый, песок и в изнеможении падали рядом с нашими внедорожниками.

В эту поездку нам необычайно повезло: все пять дней оказались тихими. Такое случается крайне редко — в среднем из 100 дней в Сахаре лишь 6 бывают безветренными. Держалась к тому же и весьма комфортная для зимы температура от 20 до 30° днем и от 0 до –2° по ночам, и это при том, что зимой в Сахаре столбик термометра иногда опускается ночью до –15°. Что касается лета, то как раз в эрге Мурзук зарегистрирована самая высокая в мире температура воздуха — 58°, в то время как песок нагревается там до 80°.

Мурзук поражает полным отсутствием какой бы-то ни было жизни. Пройдя по его пескам несколько сот километров, мы не только не встретили газелей, антилоп или фенеков, но не видели и их следов. Даже насекомые куда-то исчезли. Оно, может быть, и к лучшему, так как не пришлось опасаться скорпионов, тарантулов, змей.

Впрочем, главная угроза в таких поездках совсем не кобры, эфы или рогатые гадюки, которые боятся человека и, заметив его, сразу же пытаются скрыться. Намного более страшна нехватка горючего. Слишком тяжелые пески ведут к перерасходу топлива, а когда оно подходит к концу, то вслед за ним заканчивается вода, а потом и жизнь. Нередко в эргах — видимо, из-за каких-то аномалий — выходят из строя «Джи-Пи-Эс», и машины бесследно исчезают в море песка. Наиболее же частая причина гибели путешественников — поломки машин. Правда, перед тем, как отправиться в абсолютную пустоту Сахары, туристы отмечаются в полиции, и если они опаздывают более чем на сутки, на поиск выходят внедорожники, а еще через сутки в воздух поднимаются вертолеты, Однако найти затерявшуюся в пустыне машину не легче, чем иголку в стоге сена: площадь того же Мурзука (200 тыс. кв. км) равна площади Белоруссии. Как нам рассказал Ахмед, в прошлом году в этом эрге погибло из-за нехватки горючего 6 человек, ушедших в пустыню на двух внедорожниках и двух мотоциклах. Тогда же нашли машину с телами туристов, исчезнувшую в барханах десять лет назад.

Еще одна опасность — самум. Он налетает практически мгновенно и длится обычно от получаса до нескольких часов. Горизонт неожиданно подергивается дымкой. Сразу же за этим начинают «куриться» верхушки дюн. И вот с ревом обрушивается первый — самый удушающий — порыв раскаленного ветра, от которого вздрагивает тяжелая «Тойота». Путешественника окружает сплошное крутящееся марево. С пришедших в движение барханов обрушиваются пласты песка, а по их поверхности проносятся, извиваясь, песчаные змеи. Удивительно точно описал самум в своем стихотворении «Сахара» Н. С. Гумилев:

«И звенит и поет, поднимаясь, песок,

Он узнал своего господина.

^ Воздух меркнет, становится солнца зрачок,

Как гранатовая сердцевина.

И чудовищных пальм вековые стволы,

Вихри пыли взметнулись и пухнут,

Выгибаясь, качаясь, проходят средь мглы,

Тайно веришь — вовеки не рухнут».

Впрочем, если находишься в кабине под работающим кондиционером, все не так уж и страшно. Хуже, если приходится выбраться наружу — песок пробивает насквозь одежду, обдирает как наждак кожу, забивает нос и рот, не дает возможности дышать. Ветер буквально валит с ног. Однажды в Тунисе, в Большом Восточном эрге мы ночью наблюдали фантастическое зрелище — тучи песка неслись с такой скоростью, что искривлялись освещавшие их лучи света наших фонариков.

Но в эту поездку царило безветрие, и наши машины пробивались вперед под ослепительно синим бездонным небом. Неожиданно мы выбрались на твердую поверхность. «Лендкрузер» Ахмеда остановился. Выйдя из машин, мы обнаруживаем, что земля усыпана глиняными черепками! «Когда-то, — поясняет проводник, — здесь была деревня. Потом ее засыпали пески. А теперь барханы отодвинулись...» Действительно, в этом месте жили люди. Немного побродив, мы находим камень с углублением посередине, явно обработанный человеком. Похоже, что это — ручная мельница, служившая для растирания зерна. А затем натыкаемся на древнее, доисламское захоронение, представляющее собою выложенный из булыжников круг с тремя поставленными вертикально стеллообразными камнями — одним в центре и двумя по бокам.

Барханы скрывают под собою не только деревни. Как нам рассказывали в Себхе, зондирование со спутников обнаружило в центре эрга Мурзук погребенный под дюнами город, построенный, видимо, гарамантами — народом, создавшим в центре Сахары уникальную, просуществовавшую полторы тысячи лет цивилизацию. Согласно легендам, занесенный песками город есть и в Большом Восточном эрге. Достоверно известно, что в XIV в. эргом Уаран был засыпан крупный оазис Абу Эир в Мавританском Адраре. Впрочем, и на окраине эрга Мурзук находятся руины средневекового города, покинутого жителями в ХIХ в.

Приближается вечер, и раскаленный диск солнца скрывается за горизонтом, оставляя землю отдыхать в тени ночи. Темнота обрушивается мгновенно, и усыпанный звездами небосвод начинает медленное вращение с востока на запад. Алмазным рисунком проступает на нем Большая Медведица. Излучает ровный свет Полярная звезда — далекий маяк, указывающий путь на север, к Триполи. Нигде больше, ни в горах, ни на море звезды не кажутся столь крупными и столь низко висящими, как в пустыне. Побывавший когда-то в Сахаре польский путешественник Б. Мязговский писал, что звезды там могут свести европейца с ума, и это — действительно так.

Разбив палатки, мы собираемся у костра, дым от которого вертикально поднимается к сияющему над нашими головами Альдебарану. По установившейся у нас традиции, первый тост поднимаем за машины в знак благодарности за то, что они не подвели, второй — за водителей и третий — за Сахару, чтобы была к нам благосклонна. Из-за полного безветрия наш ужин ограничивается тушенкой и гречневой кашей. Не удается на этот раз попробовать «коронные» блюда Сахары: тушенка и гречка с песком (при слабом ветре) и песок с тушенкой и гречкой (при ветре сильном). Ахмед разливает чай. У туарегов существует традиция использовать одну и ту же заварку трижды. Первая чашка чая, считают они, горька как жизнь, вторая — прекрасна как любовь, третья — сладка как смерть.

Просыпаюсь рано, еще до рассвета. Какое-то время лежу, вслушиваясь в абсолютную тишину пустыни, нарушаемую лишь «музыкой барханов» — едва слышным шуршанием перемещающихся песчинок. Покинув палатку, поднимаюсь на высоченную дюну. Из-за соседнего гребня вырывается первый луч солнца, и пустыню расчерчивают длинные тени барханов. Мы достигли центра Мурзука, став, похоже, первыми побывавшими там русскими! Вокруг расстилается грозная, молчаливая Сахара. Она протянулась на 2,5 тысячи километров на восток, где ее разбег останавливают воды Нила, и на столько же — на запад, где ее пески уходят под воды Атлантики. Вокруг нас безмолвные просторы — эрги и хамады, камни и песок, равнины и уэды. Кругом, куда ни кинешь взгляд, громоздятся уходящие в бесконечность гряды песчаных гор. И кажется, сбылось пророчество Н. С. Гумилева, писавшего, что наступит время, когда

«...на мир наш зеленый

и старый

Дико ринутся хищные стаи

песков

Из пылающей юной Сахары»,

что они засыпят Средиземное море, Париж, Москву, Афины и что

«...когда, наконец, корабли

марсиан

У земного окажутся шара,

То увидят сплошной

золотой океан

И дадут ему имя: Сахара».

Сегодня наши «Лендкрузеры» повернутся носами на северо-запад, и через два дня на горизонте возникнет зеленая черточка оазиса. Мы вернемся к нашим повседневным делам. Но в памяти будут снова и снова возникать незабываемые, манящие пейзажи Сахары.


Словарь арабских и берберских терминов

Адрар (берб.) — горы.

Рег (араб.) — равнинные пространства в пустыне, покрытые песком.

Самум (араб., досл.: ядовитый \ветер\) — песчаная буря.

Сиф (араб.) — вогнутый узкий гребень подвижного бархана.

Уэд (или вади — араб.) — временный пересыхающий водоток; сухая долина в пустыне.

Фаш-фаш (араб.) — мельчайший, похожий на пудру песок, попав в который машины садятся на «брюхо».

Фенек (араб.) — сахарская лисица.

Хамада (араб.) — ровное пространство в пустыне, покрытое щебнем или камнем.

Эрг (араб.) — зона барханов.