uzluga.ru
добавить свой файл
1 2 ... 35 36
Роберт Дугони

Властелин суда





Роберт Дугони

Властелин суда


Отцу моему Уильяму,

лучшему из известных мне людей;

маме Пэтти,

моей вдохновительнице;

моему дорогому другу Эдду Вендитти –

Господь спешит забрать к себе лучших.


Благодарности


Как и в каждом предприятии, благодарности тут заслуживают многие. Всем вам я бесконечно благодарен за время, потраченное на меня, и за ваш талант. Ваша интуиция помогла мне в работе над книгой. Если я забыл кого то упомянуть, он знает о своем вкладе, потому что труд его – в этих страницах. Ошибки же – мои и только мои.

Моя особая благодарность, как всегда, Дженнифер Маккорд, консультанту северо восточных издательств и моему доброму другу, приютившему мои писания и помогающему моей карьере. Шерифу города Редвуда Пэту Моргану и сотруднику Управления по охране окружающей среды и бывшему агенту ФБР Джозефу Хиллдорфу – спасибо за то, что ввели меня в курс работы полиции, разрешали болтаться среди полицейских и досаждать им своим любопытством. Джеймсу Финну, знатоку оружия, – за его увлечение в особенности, а также за его разнообразную эрудицию вообще. Ваша помощь неоценима. Роберту Капелле, доктору медицины, – за его более чем тридцатилетний опыт в области патологоанатомии и проведении вскрытий; он очень помог мне узнать новые и весьма изощренные способы убийства. Бернадетте Крамер, клиницисту фармакологу, много рассказавшей мне о лекарствах и их действии на организм, а также о внутреннем распорядке больниц, в особенности психиатрических. Я и не знал, что моя сестра такая умница. Спасибо также тем библиотекарям, которые указали мне, где следует искать ответ на каждый из моих вопросов.

Благодарю моих добрых друзей и бывших коллег по «Гордону и Рису», Сан Франциско, которые за двенадцать лет нашей совместной деятельности познакомили меня с тонкими и не очень тонкими особенностями юриспруденции. Благодарю также новых моих друзей и коллег в «Шифрин», Сиэтл, – Олсена, Шлемлейна, Хопкинса и Терезу Гетц; гибкость и снисходительность этих высокопрофессиональных юристов и моих друзей позволили течь воде из кранов, а электричеству струиться по проводам, что побуждало меня писать мои художественные и нехудожественные произведения; мои жена и дети особенно вам благодарны.

Благодарю Сэма Голдмена, блестящего преподавателя журналистского искусства, одного из лучших на Западе. Вы научили меня писать и пристрастили к этому занятию.

Моим агентам: Джейн Ротросен, Дональду Клири и всем сотрудникам агентства Джейн Ротросен, а особенно – Мэг Рули. Вы – выше всяких похвал. Я и раньше так говорил. Вы обладаете тремя ценнейшими качествами: неизменной доступностью для писателя, неизменной заинтересованностью в его работе, неизменной готовностью прийти на помощь. Я всем вам обязан очень многим. Мэг, в следующий же мой приезд в Нью Йорк – за мною ужин!

Я крайне признателен талантливым сотрудникам «Тайм Уорнер бук труп». Особая благодарность издателю Джейми Рабу за его доброжелательность и за то, что дал приют моей книге. Спасибо Беке Оливер за ее настойчивую и успешную работу по продвижению «Властелина» на международный книжный рынок. Спасибо артдиректору Энн Туми за классную и оригинальную обложку, редакционным сотрудникам Пенине Сакс и Майклу Кару, работавшим над рукописью, – благодаря их стараниям я стал выглядеть лучше, чем я есть, спасибо рекламному агенту Тине Андреадис. И конечно же, спасибо Колину Фоксу, моему редактору, всегда бывшему на моей стороне, всемерно заботившемуся обо мне и «Властелине суда». Мы непременно должны распить бутылочку, и безотлагательно.

При всех ваших замечательных качествах в общении с вами я изо всех сил пытался обнаруживать лишь сильные стороны моей натуры. Все сомнения и скулеж я приберегал для моей жены Кристины. Но, несмотря ни на что, она не теряла веры в меня. И эта вера была даже больше собственной моей веры. И я, Кристина, остаюсь самым горячим из твоих поклонников.


Потерянный, я вновь обрел себя,

Слепой, теперь прозрел.

Джон Ньютон. Гимн «О, благодать». 1779


1


Сан Франциско


Шаркая ногами, они вошли в зал суда – вылитые сан францисские бродяги: плечи ссутулены, головы опущены, словно в поисках завалявшейся где нибудь на тротуаре монетки. Дэвид Слоун сидел, опершись локтями на солидный дубовый стол и сложив пальцы пирамидкой с вершиной возле самых губ. Такая поза производила впечатление глубокой задумчивости, однако на самом деле Слоун фиксировал каждое движение присяжных. Семеро мужчин и пять женщин вернулись на предназначенные им места в ложу присяжных на возвышении за красного дерева барьером; наклонившись, чтобы достать оставленные на мягких креслах записные книжки, они уселись, свесив головы и потупившись. Когда они подняли головы, взгляды их, миновав Слоуна, устремились к соседнему столу – месту достопочтенного адвоката истца Кевина Стайнера. То, что присяжные избегали встречаться взглядом с ним, Слоуном, можно было счесть грозным предзнаменованием. Эти взгляды, прямо обращенные в сторону противника, отозвались в Слоуне отчетливыми звуками похоронного колокола.

С каждой новой из четырнадцати последовательных профессиональных побед Слоуна, имевших результатом его неуклонно возраставшую популярность, адвокатские конторы подбирали ему все лучших и лучших оппонентов. А лучше, чем Кевин Стайнер, адвоката уж просто не было. Он был звездой сан францисского юридического небосклона. Голову Стайнера венчала серебристая, уже слегка поредевшая шевелюра, его улыбка могла растопить лед какой угодно толщины, а ораторское мастерство было отточено декламацией шекспировских строк на драматических подмостках в колледже. Заключительную речь Стайнера смело можно было назвать блестящей.

Хотя Слоун и предупреждал своего клиента, что ему не следует реагировать на возвращение в зал присяжных, сейчас он почувствовал, как Пол Эббот наклонился к нему. Рукав костюма от Хики Фримена потерся о плечо стандартного синего блейзера Слоуна. Свою ошибку клиент усугубил тем, что попытался загородиться, поднеся к шевельнувшимся губам пластиковый стакан с минералкой.

Мы пропали! – шепнул Эббот, словно читая мысли Слоуна. – Они не глядят на нас. Ни один не глядит!

Слоун сохранял величавую и неколебимую неподвижность человека, находящегося в абсолютном согласии со всем творящимся вокруг, и выглядел совершенно невозмутимым. Эббот, однако, не успокоился. Отбросив всякую маскировку, он опустил стакан.

Я плачу вам и вашей фирме по четыреста долларов в час не для того, чтобы проигрывать, мистер Слоун. – Изо рта Эббота несло дешевым красным вином, стакан которого он выпил за обедом. Вена на шее, вздувавшаяся всякий раз, когда он сердился, сейчас вылезала из под белого накрахмаленного воротничка, набухшая, как река, готовая вот вот выйти из берегов. – Единственное, почему я вас нанял, это потому, что Боб Фостер говорил моему деду, что вы никогда не проигрываете. Для вашей же пользы вам следует расчихвостить этого подонка.

Высказав эту угрозу, Эббот прикончил стакан минералки и, откинувшись на спинку кресла, оттянул шелковый галстук.

Однако и на этот раз Слоун не отреагировал. Вот бы примериться хорошенько и одним движением локтя опрокинуть Эббота в его кресле, после чего спокойно выйти из зала, но не бывать тому. Разве мыслимо, черт возьми, бросить такого клиента, как внук Фрэнка Эббота, близкий друг и постоянный, каждое субботнее утро, партнер по гольфу Боба Фостера, управляющего директора корпорации «Фостер и Бейн». Происхождение и обстоятельства вознесли Пола Эббота, сделав его наследником многомиллионного предприятия – охранной фирмы Эббота, а также худшим из всех возможных клиентов Слоуна.

Эббот для удобства своего предпочел забыть краткий период, когда служил главным менеджером фирмы и своей некомпетентностью разрушил многое из того, что по крупицам создавал в течение сорока лет его дедушка, но именно этот краткий период послужил причиной его привлечения к суду, из за чего он и находился сейчас в зале. Сотрудник охранной фирмы Эббота, трижды привлекавшийся к суду за управление транспортным средством в нетрезвом виде – обстоятельство, которое могла бы обнаружить простейшая кадровая проверка, сидел за столом дежурного в вестибюле сильно под мухой. Он клевал носом и потому пропустил к лифтам дважды судимого за изнасилование Карла Сэндала, не спросив у него пропуск. Сэндал шатался по коридорам здания до позднего вечера, пока не застал юриста Эмили Скотт одну в ее кабинете. Там он жестоко избил женщину, изнасиловал и задушил ее. Ровно через год после этой трагедии муж Скотт возбудил дело против охранной фирмы Эббота от своего имени и имени их шестилетнего сына, обвиняя фирму в насильственной смерти миссис Скотт и требуя шесть миллионов долларов компенсации. Слоун склонял Эббота уладить дело миром, особенно после того как предварительное следствие обнаружило множество невыявленных нарушений со стороны других сотрудников фирмы, но Эббот наотрез отказался уступить, как он выразился, «этому пройдохе Брайену Скотту».

Краем глаза Слоун уловил еле заметный кивок, которым Стайнер ответил на взгляды присяжных. Профессиональная выучка не позволила ему улыбнуться, он лишь тихонько прикрыл свою папку и опустил ее в свой служебный портфель – помятый и поцарапанный за тридцать лет судейских баталий. Работу свою Стайнер выполнил, и оба они – и он, и Слоун – это знали. Охранная фирма Эббота потерпела поражение и при допросе свидетелей, и в юридическом обосновании, а всего лишь потому, что президент фирмы оказался форменным надутым ослом, не послушавшимся советов Слоуна, включая и тот, что не стоит являться в сшитом на заказ двухтысячедолларовом костюме в душный зал суда перед лицом присяжных, большинство которых простые работяги, – единственный смысл, который они могут усмотреть в подобном жесте, это желание пустить на ветер дедово состояние, едва для этого представится повод.

Сидевшая на своем насесте под огромной золотой печатью штата Калифорния верховный судья Сандра Браун отложила в сторону стопку бумаг и, достав из рукава черной мантии носовой платок, вытерла им лоб. Хитроумная система кондиционирования, встроенная в это современное здание, дала сбой под натиском жары, вдруг охватившей город и заставлявшей сейчас служащих то и дело вытаскивать ярко оранжевые удлинители и портативные вентиляторы за собой в коридоры и гужеваться там. После заключительной речи Стайнера судья Браун в качестве акта милосердия объявила десятиминутный перерыв. Слоун воспринял это как временное освобождение. Но освобождению вот вот наступал конец.

Мистер Слоун, теперь ваше заключительное слово.

Поблагодарив судью Браун, Слоун окинул беглым взглядом чернильные каракули в своем блокноте.

Но все это было лишь игрой.

Никакой заключительной речи перед ним сейчас не лежало. После выступления Стайнера он вслед за ним сунул свои записи в портфель. Он не имел ничего, что можно было бы противопоставить Стайнеру – его страстному мелодраматизму, набросанной им ужасной картине последних мгновений жизни Эмили Скотт и вопиющей небрежности дежурного. «Расчихвостить этого подонка» Слоуну было нечем.

В голове была пустота. Наполненный зрителями амфитеатр за ним шуршал, обмахиваясь веерами и бумажками, как конгрегация баптистов где нибудь на Юге, – белые листики так и мелькали. Назойливый гул ручных вентиляторов напоминал неумолчное жужжание невидимых насекомых.

Толкнув назад кресло, Слоун рывком встал.

В глазах вспыхнул и померк яркий свет – ударом молнии свет прошиб его болью, начиная от затылка, резанул глаза. Он ухватился за край стола, и перед глазами вновь возникла, наплывая и тут же отступая в туман, теперь уже такая знакомая картина: женщина лежит на земляном полу, вокруг истерзанного тела кровавая лужа, растекающаяся ярко красными ручейками. Удержавшись от брезгливой гримасы, Слоун постарался прогнать картину обратно во тьму и пошире открыть глаза.

Судья Браун слегка раскачивалась в своем кресле, и слышалось ритмичное, похожее на тиканье часов поскрипыванье. Стайнер тоже сохранял полнейшую невозмутимость. В первом ряду амфитеатра между двух остальных своих дочерей сидела Патриция Хансен, мать Эмили Скотт. Руки трех женщин были перевиты и крепко сцеплены – так держатся за руки демонстранты в пикете. На секунду Патриция отвела стальной взгляд своих серо голубых глаз от Слоуна, скрестив его со взглядами присяжных.

Усилием воли Слоун распрямился, вытянувшись в свой полный, шесть футов и два дюйма, рост. За время процесса, начиная с первой своей речи в этом зале, он из своих ста восьмидесяти пяти фунтов сбросил целых десять, но на глаз такая его внешняя и внутренняя деградация – неизбежное следствие питания в фастфудах, постоянного недосыпания и непреходящего стресса – не была заметна. Колебания в весе он учитывал, и в шкафу у него хранились костюмы разных размеров. Присяжные ничего не заметят. Он застегнул пиджак и сделал несколько шагов по направлению к присяжным, но те не дрогнули, оставив его молчаливо стоять у барьера, – нежданный родственник, встреченный нелюбезно в надежде, что, поняв это, он вскоре уйдет.

Слоун ждал. Вокруг него гудел и поскрипывал зал, воздух густел от человеческих испарений.

Присяжный номер четыре – бухгалтер из Ноуи Вэлли, все время усердно строчил что то в своей тетрадке, но сейчас поднял глаза первым. Затем это сделал номер пятый – русоголовый сезонный рабочий. Девятый номер – афроамериканец, тоже рабочий, строитель. Он тоже поднял глаза, хотя его руки остались демонстративно и вызывающе скрещенными на груди. За девятым последовал номер десятый. Третий, седьмой... Глаза распахивались, как щелкающие фишки домино, – любопытство присяжных отрывало их подбородки от груди, заставляя приподнимать голову, пока это не сделала последняя, двенадцатая присяжная. Слоун развел руки в стороны ладонями вверх, подобно священнику, движением этим приветствующему паству. Поначалу выглядевший диковато, жест этот был оправдан: он словно показывал, что руки Слоуна пусты, что он не запасся ничем себе в помощь, никакой бутафорией.

Он открыл рот в полной уверенности, что слова явятся сами собой, как с ним происходило всегда, явятся и потекут одно за другим, нанизываясь на невидимую нить, как бусинки в бусах, – одно за другим, беспрепятственно и без видимых узелков.

Вот, – сказал он, – кошмарная картина, преследующая каждого из нас. – Руки его скрестились на диафрагме. – Вы дома моете посуду в кухне или купаете ребенка в ванной, или нее смотрите по телевизору какой нибудь матч – словом, заняты самым обычным повседневным делом. – Он сделал несколько шагов влево. Головы присяжных повернулись вслед за ним. – В дверь стучат. – Он сделал паузу. – Вы вытираете руки кухонным полотенцем, говорите сыну, чтобы не включал кран горячей воды, и подходите к двери, косясь на экран телевизора. – Теперь он прошелся вправо и, остановясь, встретился взглядом с присяжным № 7, школьной учительницей из округа Сансет, настроенной, как было ему известно, самым решительным образом против его клиента. – И вы открываете дверь... – Женщина судорожно глотнула. – На пороге двое мужчин в неприметных серых костюмах, за ними вы различаете полицейского в форме. Они спрашивают вас, называя ваше имя и фамилию полностью. Вы слишком часто видели подобное по телевизору, чтобы не понять, зачем они явились.

Женщина еле заметно кивнула. Он двинулся вдоль ряда. Кончик пера бухгалтера замер на странице блокнота. Строительный рабочий расцепил скрещенные руки.

Вы тут же предполагаете несчастный случай. Вы мысленно молите их сказать, что с женой все в порядке, но выражение их лиц и само их появление на вашем крыльце говорят, что нет, не все в порядке.

Белые бумажные листки теперь лежат неподвижно. Стайнер снимает ногу с колена и подается корпусом вперед с озадаченным и недоуменным выражением лица. Патриция Хансен перестает стискивать руки дочерей и хватается за барьер с видом человека, вознамерившегося в последнюю секунду воспрепятствовать венчанию жениха и невесты, сообщив о непреодолимых к тому препятствиях.

Тон их суров и будничен. Они говорят без обиняков: «Вашу жену убили». Ваш шок выражается в смятении и нежелании поверить. На секунду вы укрываетесь за абсурдной мыслью, что это ошибка, что они ошиблись адресом. «Это какая то ошибка», – говорите вы. Но они опускают глаза: «Простите, но ошибки тут нет».

Вы выходите на крыльцо: «Нет. Только не с моей женой. Взгляните на мой дом. На мою машину на подъездной аллее». Широким взмахом руки вы обводите соседние дома: «Взгляните на моих соседей. На тех, кто тут живет. Здесь не бывает убийств. Потому мы и поселились тут. Это безопасный район. Дети катаются здесь на велосипедах по улице. И спим мы с открытыми окнами. Нет! – Голос ваш звучит умоляюще. – Произошла ошибка!»

Он делает паузу, чувствуя, видя по блеску глаз, что они жаждут продолжения, жаждут успокоительного рокота его речи, хотят впитывать, всасывать в себя его слова, как наркотик из шприца.

Нет, ошибки не произошло. Несчастный случай. А вернее – продуманный. Заранее просчитанный шаг больного и ущербного в социальном плане человека, психопата, нацеленного в этот вечер на убийство. А раз так – никто и ничто не могли сбить и отвратить его от намеченного.

Он широко раскидывает руки, словно укрывая присяжных этим жестом от боли, признавая всю трудность предстоящей им задачи.

Хотел бы я, чтобы вам надлежало ответить лишь на простой вопрос: действительно ли Эмили Скотт явилась жертвой ужасного и бессмысленного убийства? – Это была тонкая ссылка на заключительную речь Стайнера. – С этим, я уверен, согласен каждый из здесь присутствующих.

Присяжные утвердительно наклоняют головы.

Хотел бы я, чтобы обращенный к вам вопрос был сформулирован так: «Пострадали ли супруг и малолетний сын убитой от гнусного поступка Карла Сэндала и продолжатся ли их страдания в дальнейшем?»

Он переводит взгляд с одного лица на другое.

Да, и страдания их нам даже трудно вообразить. – Слова его сливаются с завораживающим жужжанием ручных вентиляторов. – Но не на эти вопросы призваны вы ответить, в чем вы поклялись. И каждый из вас в глубине души это знает. Что и делает таким трудным ваше положение. Трудным и болезненным. Поставленный перед вами вопрос не решается с помощью эмоций. Чтобы ответить на него, требуется разум, хотя в самом произошедшем нет ничего разумного – оно бессмысленно. В самом деле, преступление Карла Сэндала разумом непостижимо, разумному объяснению не подлежит. И таким оно и останется.

По щекам русоголового сезонника заструились непрошеные слезы.

Слоун поглядел на одного из присяжных – автомеханика из округа Ричмонд, и в ту же секунду что то подсказало ему, что именно этого человека выберут старшиной.

Всеми силами души я желал бы уметь предотвращать бессмысленные жестокие преступления недочеловеков, нацеленных на насилие. Всеми силами души я желал бы сделать так, чтобы никто больше не открывал дверей навстречу известию, подобному тому, что получил Брайен Скотт. Всеми силами души я желал бы помешать Карлу Сэндалу сделать то, что он сделал. – Он чувствовал, что установился контакт, чувствовал, что враждебность, с которой поначалу встретила его слова часть присяжных, теперь улетучилась, что теперь они на его стороне. – И, однако, тут мы бессильны. Что мы можем противопоставить этому? Разве только жить в постоянном страхе, забаррикадировав окна и двери, забиться в клетки, подобно зверям, что же еще, что – я вас спрашиваю!?

Теперь он потупился, отведя от них взгляд; он отпустил их. Они открыли ему двери, они дружелюбно приветствовали его на пороге. И в ту же минуту Слоун понял, что больше от него ничего не потребуется. Охранное предприятие Эббота дела не проиграло.

А он всеми силами души желал помешать и этому тоже.



следующая страница >>