uzluga.ru
добавить свой файл
1
Показания Дубовки Владимира Николаевича


Происхожу из крестьян Виленской губернии, Вилейского уезда, Маньковичской волости, деревни Ого­родники , где родился и проживал до империалисти­ческой войны. У отца было шесть и три четверти деся­тин земли и соответствующие постройки. В молодости отцу оторвало (на заводе князя Друцкого-Любецкого) машиной кисть правой руки, но пенсии никакой он не получал, а работал. С 1916 г. вся наша семья вы­нуждена была покинуть деревню, так как возле нашей деревни установилась была линия русско-немецкого фронта, которая простояла до конца войны.

Отец выехал в Москву, где устроился работать на железной дороге (теперь — белорусской), в 1 уч. службы пути. Вначале в качестве ремонтного рабочего, а затем рабочего при путевой кладовой, где он проработал вплоть до 1929 г. В этом году медицинская комиссия перевела его в группу инвалидов, он перешел на пенсию (80 р. в месяц) и живет в Москве.

В детстве я учился в сельской школе. Затем (в 1914 г.) поступил в Ново-Вилейскую учительскую семинарию,которая была эвакуирована в гор. Невель Витебской губ. Окончил учительскую семинарию в 1918 г. весной.

Во время учебы, на летних каникулах, работал в качестве ремонтного рабочего на железной дороге, так как у отца была большая семья и материальной поддержки я не получал. Работал на железной дороге и после окончания — до ноября 1918 г. В ноябре я полу­чил назначение учителем начальной школы в Новосильский уезд Тульской губернии, где проработал до перехода в Красную армию, до 1920 г.

В красной армии служил в войсках связи, занимая последовательно должности телеграфного рабочего, переписчика канцелярии, а затем делопроизводителя по строевой и технической части. По этой же должности был демобилизован в сентябре 1921 г. по приказу РВС31 , в ней же состою на военном учете.

В 1921 г. поступил на работу в Наркомпрос РСФСР, в Москве, где занимал последовательно должности: школьного инструктора Главсоцвоса 32, секретаря Бело­русского Бюро Наркомпроса РСФСР, методиста это­го же бюро. В 1923 г. перешел на работу в Постоянное Представительство Белорусской ССР при правитель­стве Союза ССР в качестве ответственного секретаря. Одновременно работал лектором Коммунистического Университета Народов Запада 33.

В 1921 г. поступил учиться в Высший Литератур­но-Художественный Институт имени В. Я. Брюсова, который окончил в начале 1925 г.

В институте вступил в комсомол (в начале 1922 г.), в котором состоял до конца 1926 г., из которого выбыл механически, по переросту.

После окончания института, по затребованию ЦК КП(б)Б (состоял как комсомолец на учете в учраспреде 34 ЦК) был откомандирован в Минск, в распоряжение ЦК ЛКСМБ. Здесь был назначен редактором вновь открытого пионерского журнала «Беларускі піянер»35. В марте 1925 г. был избран ответственным секретарем литературного объединения «Молодняк» 36, одновремен­но состоял редактором журнала того же имени (№№ 6 и 7) . Осенью 1925 г. Наркомпрос выделил меня для преподавательской работы в Сельскохозяйственную Академию 38, но я попросил отпустить меня в Москву, где жила все время моя семья и где я смог бы углубить свое образование. Моя просьба была удовлетворена,я переехал в Москву. В это время в Москве была ва­кантная должность редактора белорусского текста Собрания Законов Союза ССР. Я был назначен на эту должность по рекомендации СНК БССР, где и работал все эти годы, вплоть до дня ареста, т. е. до 20 июля 1930 года.

Подавал заявление о вступлении в Компартию в 1926 г., рекомендованный для этого ячейкой комсомола еще в 1925 г., но в связи с переездами дело не рассмат­ривалось. В 1927 — 29 гг. был период ожесточенных нападков на меня в печати, главным образом со стороны представителей нацдемов. В этом периоде я не подавал заявления. Подал вторичное заявление в начале 1930 г.

II

В печати мои произведения начали появляться начиная с 1922 г., писал на белорусском языке39. В этом же году мной был подготовлен первый сборник моих стихов, под названием «Строма» (что значит — «поток») 40. Этот сборник я переслал по почте рево­люционному журналу (вернее еженедельной газете) «Наша Будучына», впоследствии закрытому польскими властями 41.

Сборник был отпечатан и затем поступил в продажу и на территории БССР.

Последовательно после этого, мною были изданы следующие небольшие сборники:

а) «Там, дзе кіпарысы» — поэма, в 1925 г., в издании «Молодняка»; б) «Трысьце» — в 1925 г., в издании Белгиза; в) «Кре­до» — в 1926 г., в издании «Молодняка» и г) «Наля» — в издании Центроиздата в 1927 г.

В журнале «Узвышша» 42 были опубликованы поэмы «Кругі», «I пурпуровых ветразей узвівы», «Урачыстая дата» (к Х-ти летию существования БССР) 43 и др. мелкие стихи. В издании «Звезды» в 1929 г. опубликован гимн к 9-й годовщине освобождения БССР от белопольской оккупации. В журнале «Молодняк» за 1925 г. начало, а в журнале «Узвышша» целиком — поэма «Браніслава» 44.

В 1929 г. мною подготовлен к печати и отдан Белгизу сборник «Дэпешы без адрасу», куда вошли просмот­ренные мною произведения из прежних сборников, а также неопубликованные еще в сборниках, но печатавшиеся в журнале45.

В 1929 г., осенью, я сдал редакции журнала «Узвышіна» новую поэму «Штурмуйце будучыні аван­посты», а весной 1930 года — вторую часть поэмы «I пурпуровых ветразей узвівы». Все эти три послед­ние работы — не опубликованы 46.

Кроме стихов мною опубликовано несколько статей, главным образом по вопросам белорусского литера­турного языка и реформы белорусского алфавита47.

III

Не связанный в прошлом с белорусским револю­ционно-культурным движением (ни в нашенивском движении, ни в последующих я никакого участия не , принимал, так как жил все время на территории РСФСР и никого из белорусских деятелей не знал ), я шел в литературе своеобразным путем, что нашло отражение в моих произведениях. Самую Беларусь я воспринимал не как самоцель, а как путь к интернациональному. Эта мысль,— вернее положение была зафиксирована в одном из моих самых ранних произведений в таком виде. Я воспринимаю тебя, Белоруссия, потому, что:

...Тваім шляхам прыду у шырокі сьвет,

Паміж людзей, наррдаў разьліюся

Як ветраў сьлед у збожжавай красе... 48


В дальнейшем это положение я стремился проводить и проводил во всех своих произведениях и работах. К числу таких произведений можно причислить боль­шинство моих ранее опубликованных работ (например, «Студент», «Лісты кляновыя», «Грахі чубатыя» из сборника «Трысьце», отдельные стихотворения из дру­гих сборников).

В дальнейшем, в 1925 г., это положение откликну­лось в другом моем лирическом стихотворении, ко­торое звучит следующим образом:


О, Беларусь, мая шыпшына,

зялёны ліст, чырвоны цьвет!

У ветры дзікім не загінеш,

Чарнобылем не зарасьцеш.

Пялёсткамі тваімі стану,

на дзіды сэрца накалю.

Тваіх вачэй, пад колер сталі,

праменьне яснае люблю.

Ніколі пройме з дзікім ветрам

не разьвіваць дзявочых кос.

Імкнешся да Камуны Сьвету

каб радасьць красавала скрозь.

Варожасьць шляху не зачыніць:

у перашкодах дух расьце.

О, Беларусь, мая шыпшына,

зялёны ліст, чырвоны цьвет! 49


Я не говорю уже о таких произведениях, где самой темой служила наша борьба за социализм, за лучшую жизнь трудящихся. Образцом может служить хотя бы сихотворение из сборника «Наля»:


Мы ўсе ў болыпасьці ранэты,

Песьняй шлях надоўга хіба вытчаш?

Закрасуе ў Камуне Сьвету

Песьня хэміі каталітычнай 50.


Или же стихотворение «Лятуценьнем прахаджу над краем». Да и другие в том же сборнике.

Эта тема привлекла мое внимание еще не раз вплоть до 1927 года. В конце 1925 г. она наиболее полно выяви­лась в моем цикле стихов «Наля». Там был поставлен вопрос и о батьковщине, и о шовинизме и пр., например:

Скажы ты, Наля, беларусам там,51

Што я без бацькаўшчыны гадаваўся.

Сусьвет гатоў пацалаваць, абняць,

Каб не рабіў ён катавасій.

Над працай каб прымусу ня было,

Каб жыў працоўны там, дзе вокам кіне.

На ўзбрэжжа акіяна ад балот

Ішоў з краіны ў краіну.


Или же заключительное 9-е стихотворение, где полностью развернута моя установка.


Яно надыходзіць —

Прадвесьня відаць

Камуны

Народаў

Сусьвету.

Жыцьцё за яго я гатоў усё аддаць,

Як дам у гэты час за Саветьх.

Каб толькі хутчэй зруйнаваць той падзел:

дзяржаўны і не дзяржаўны.

Тады шавіністаў ня будзе нідзе

I крыўды загояцца раны 52.


К этому надо добавить, что я во всей своей деятель­ности, а позже в литературном объединении «Узвышша»53 стремился к пропагандированию идеи сближе­ния трудящихся СССР и практически работал в этом направлении.

Примером может служить практика журнала «Уз-вышша», который начал с первого же номера давать переводы произведений братских по Союзу ССР куль­тур, давать статьи об этих культурах. В частности, по вопросу т. н. ориентации на запад у меня было всегда отрицательное мнение, что выразилось как в поэме «Кругі» («Шмат гадоў паветра п'ю маскоўскае, маладосьць кунешана Масквой»), в статье «Лацінка ці кірыліца» и др. Наиболее яркое отображение нашло это в моем проекте букв «дз» и «дж», разработанном мною в противовес академическим сербским «крыжыкам», принятым на Академической конференции. Как известно, букву для «дз» я разработал на основе армян­ской и грузинской «дз», букву «дж» — тоже, но положил в основу рисунка серп и молот.

IV

Вполне естественно, что за восемь лет своей лите­ратурной деятельности я допускал в отдельных произ­ведениях те или иные ошибки идеологического поряд­ка, не нарушавшие, правда, моей основной пролетар­ской линии, но могущие послужить для кривотолков разных брюхопоклонников, врагов пролетарской куль­туры. Подобные ошибки злая воля всегда видит в пре­увеличенном виде, из-за всяких низменных побуждений раздувает их. Я старался исправлять такие ошибки писанием новых произведений, где более четко ставил затронутые вопросы. Так, когда и отдельные критики (типа Байкова 54 — Жилуновича-Глыбоцкого) начали в 1926—28 гг. перевирать мое отношение к БССР, я дал в 1928 г. цикл стихов «Урачыстая дата», в кото­ром с предельной ясностью поставил вопрос и дал на него ответ. Так, по вопросу создания БССР, в противовес нацдемовским теориям, я дал такие строки:


Нарада думных камунараў

Сказала: «Хай апошні бой

Праз беларускія абшары

Вызвольчай коціцца ракой. і

Паўстань з абразы і пакуты

Абрабаваная зямля.

Разбураць кайданы і путы

Сыны Чырвонага Крамля.

Табе мы шчыра дапаможам,

Ты будзеш вольная, як мы.

Краіна выйдзе пераможна

3 абоймаў лютае зімы.

I вось рэспублікі Саветаў

Так нараджэньне адбыло.

I так на мапу ўсяго сьвету

Змаганьне край наш узьвяло.

За руйнаваньнем красаваньне

Найпрыгажэйшае ідзе.

«Настала ўнукаў панаваньне

Там, дзе учора плакаў дзед» 55.


Вообще весь этот цикл стихотворений является самым ярким документом, характеризующим мое отношение к нацдемам — отношение вполне отрица­тельное.

Примером ошибок моих может служить стихотворениё «К 9-ти летию освобождения БССР от белополяков», котором я уже упоминал и которое было издано

«Звездой» (с нотами)56 . Стихотворение, вернее самый гимн, заканчивается словами:

Мы аб'яднаем ля нашых штандараў

Сілу ўсю беларускіх абшараў.

Правда, по ходу всего произведения мысль вполне ясна, что речь идет именно об объединении белорусской этнографической территории в пределах Советского Союза, но для гимна не вполне ясно выражена. В виду этого, я исправил эти строки следующим образом:

Злучым ля нашых чырвоных штандараў

Сілу ўсю беларускіх абшараў.


Подобным же образом, вполне оправданным, я ре­дактировал свои произведения в сборнике «Дэпешы бяз адрасу».

К величайшему своему огорчению, я никогда не встречал в печати со стороны нашей критики указа­ний — на подобные вышеуказанной — реальные ошиб­ки. Вместо этого критика брала мои революционные произведения и начинала их шельмовать самым без­застенчивым образом. Довольно вспомнить, что стихо­творение «Памяти расстрелянного белополяками по­встанца Янки Глушки» 57, которое было несколько раз напечатано в наших изданиях, один критик на страницах «Молодняка» истолковал, как направленное против... Советской власти. Этого он достиг вы­хватив несколько строчек, подав с соответствующим «критическим» гарниром. Это же сделано и делается теперь, насколько я могу судить по доходящим до меня газетам, в отношении моих лучших произведений «I пурпуровых ветразей узьвівы» и «Штурмуйце будучыні аванпосты». Первая объявлена «направленной против Компартии вообще, вторая «против коллекти­визации», «против политики партии в области сель­ского хозяйства». Даже, казалось бы, прочесть вни­мательно нет времени у моих критиков эти произве­дения, потому что некоторые и заглавия правильного не знают (заметка в литгазете за январь)58. Поскольку из этих статеек выглядывают обвинения меня чуть ли не в контрреволюции, я несколько подробнее останов­люсь на поэмах, о которых уже упоминал.

V

Я — человек не каменный. Я никогда не претендо­вал на 100 % идеологическую выдержанность. Уже заявлял, что в моих стихах раннего периода можно найти отдельные, малозначительные, невольные ошиб­ки. При желании можно их истолковать разным обра­зом. Но нельзя, невозможно представить всю мою дея­тельность, как деятельность, враждебную Соввласти, политике партии. Только какой-то хворью можно объ­яснить подобные попытки.

Работая над стихами, пересматривая свои творче­ские установки, что выразилось в поэме «Кругі», в письме «Нарутавічанкі» 59 я столкнулся, как говорится, лбом с вопросом о взаимоотношении формы и со­держания. Очень много людей повторяло формулу тов. Сталина — «национальная по форме и пролетарская по содержанию». Но я не слыхал ни от одного человека о том, где грань между этим пролетарским содержанием и национальной формой, где правильный путь для гармонического сочетания этих двух элементов. Мои сомнения, мои думы, мои предположения я изложил в поэтической форме, в виде диалога двух героев — Чувства и Разума. Мое, Владимира Дубовки, чувство вступило в конфликт с моим, Владимира Дубовки, разумом. В результате — диалог, в результате поэма «I пурпуровых ветразей узьвівы». Если дать просмот­реть все мои черновые рукописи, даже часть чистовых, можно увидеть, что эти герои так и назывались: Пачуцьцё и Развага. Только впоследствии я заменил их на «Лірык» и «Матэматык» по тем соображениям, чтобы больше конкретизировать свою мысль. Короче говоря, я представил на суд общественности все свои сомнения, свою внутреннюю борьбу. Некоторые критики начали писать, что под математиком надо понимать... Компартию, под лириком... Дубовку. С тем же успехом эти критики могут поставить в графу и Коминтерн, и имена вождей пролетариата. Я никогда не согла­шался и не соглашусь с такими произвольными толко­ваниями, протестовал в печати (письмо опубликовано в «Звезде» в апреле 1929 г.) 60. Кроме этого, в 1930 г., я закончил вторую часть этой поэмы, к сожалению, не опубликованной до сих пор, которая положила бы конец всяким абсурдным расшифровкам.

Подобная же судьба постигла вторую мою поэму «Штурмуйце будучыні аванпосты». Эта поэма направ­лена в защиту коллективизации. Свои личные взгляды на данный вопрос я изложил в специальном преди­словии. И вот читаю теперь с изумлением, что опять два героя — Кондуктор и Пассажир — отождествляют­ся один с Компартией, а второй уже не с Дубовкой, а с «белорусским народом». Читаю дальше, что ее объясняют, как направленную против коллективизации (литгазета за январь). Повторяю опять — я всегда целиком и полностью разделял все положения, на­правленные к расширению коллективизации. Это же отобразил и в поэме. Никакой строчкой нельзя дока­зать обратного. Обобщая все относительно своей литературной дея­тельности, я заявляю, что она в основе всегда отобража­ла твердую пролетарскую линию, начиная от самых ранних моих произведений до последних.

Отдельные срывы, отдельные идеологические ошиб­ки мною всегда исправлялись на ходу, в следующих произведениях. Во всяком случае, ошибки и указанные срывы с избытком покрывались всей остальной массой художественных произведений. В частности, вопрос об ориентации на Польшу, который поднимается в печа­ти, относительно моего творчества может быть разрешен и опровергнут тем, что буквально не менее трех четвер­тей моих произведений прямо или косвенно направлены против белопольской Полыни (целиком, например, поэмы «Плач навальніцы», «Лісты кляновыя» и «Студэнт» и т. п.)61.

VI

С белорусским культурно-революционным движе­нием до революции я не был знаком вообще. Никаких деятелей белорусского движения за тот период не знал. В период революции жил все время на территории РСФСР. С отдельными работниками белорусами начал знакомиться главным образом начиная с 1922 г., когда работал в Наркомпросе РСФСР, а затем по должности секретаря Белорусского Полпредства в Москве. В основ­ном, все это были работники различных наркоматов, партийцы, с которыми я сталкивался по службе.

После окончания Литературного института, когда я в 1925 году переехал на несколько месяцев в Минск, я познакомился лично с работниками литературы, культуры (по Институту Белорусской Культуры). В этом периоде «Молодняк», ответственным секретарем которого я состоял, вел борьбу против так называемых «стариков», т. е. представителей нашенивского движе­ния. Об этом имеются материалы в Бюллетене ЦБ «Молодняка» за 1925 г. 62 Это же обстоятельство вы­звало определенный холодок и настороженность в отношении меня со стороны стариков. Во всяком случае, никакой дружбы ни с кем из них я не водил. Больше того, никогда за все время не бывал и на так называе­мых «банкетах», которые устраивались в Минске в то время.

При встречах со «старыми» я здоровался, иногда обменивался парой слов— и все. После же того, когда я начал проводить более твердую линию против нашенивцев, мое имя стало чрезвычайно неприятным для них. Наиболее полно и ясно об этом написано в исследовании академика Жилуновича под названием «Нізіны і Узгоркі», где я выставлен, как какой-то поругатель «национальных кумиров» (собраны мои выступ­ления за период до 1929 года). Статья эта напечатана трижды (в газете «Савецкая Беларусь», в журнале «Полымя» и в юбилейном сборнике Ц. Гартного)63. Иными словами говоря, в этой статье 3.Жилунович доказывает, что я враг национал-демократов. Более убедительного материала в свою защиту я привести не могу. Но дальше. Из этой линии, направленной против меня, были сделаны и соответствующие «оргвыводы». Мне передавали, что после появления в «Узвышша» статей, в которых объективно разбира­лись произведения Ц. Гартного (3. Жилуновича) и до­казывалась их антипролетарскость, Жилунович заявил: «Пока я живу на свете, ни одна строчка из дубовковых произведений не будет напечатана в Белгосиздате». Я сам не слыхал этих слов, но убедился в их силе хотя бы потому, что за период 1925—30 г. действи­тельно ни одна строчка моя не была напечатана там.

Что касается моего отношения к старым деятелям, нацдемам, и, вообще, то оно не было личным, не носило характера личной вражды. Некоторых я вовсе не знал, с некоторыми был знаком, как говорится, шапочным знакомством, но это не мешало мне проводить принципиальную линию борьбы против их идеологии.

Примерами могут быть и такие, более значитель­ные, факты.

На Академической конференции 1926 г., на которую я приехал из Москвы в последние дни, ставились докла­ды о литературе. Я выступал против докладчиков в подкомиссии (поскольку прения на пленуме не были допущены), требовал признания докладов неудовлетво­рительными. Когда это не помогло, я голосовал против резолюции. Это отмечено и в изданных типографским способом «Трудах Конференции», где указано, что резо­люция принята единогласно, «за исключением одного Дубовки, голосовавшего против» и т. п.

Когда на конференции были утверждены для введения в белорусский алфавит для звуков «дз», «дж» сербские буквы з «крыжыками», я начал в противовес разрабатывать новый проект, который и опубликовал в 1928 г., положив в основу его интернациональные признаки. Проект, а в дальнейшем опытное осуществление его на страницах «Узвышша» встретил явно враждебное отношение со стороны нацдемов, выразив­шихся хотя бы в статье проф. Бузука 64, опубликован­ной в «Молодняке». Не смогши разбить проект, про­фессор этот прибег к самой гнусной передержке, обви­няя в то же время меня в «саматужности».

Как известно, в дальнейшем под влиянием нацдемовских протестов эти буквы и дальнейшие, пред­ложенные мной для удлиненных согласных, были просто запрещены к употреблению Главлитом65. И это несмотря на то, что по опубликованным мною данным, проведение в жизнь моих проектов дало бы два процента экономии на всех без исключения изда­тельских расходах, включая и бумагу.

Посколько вопрос о «латинизации» белорусского алфавита связывался с некоторыми ориентациями на Запад, я опубликовал в 1929 году статью «Лацінка і кірыліца», в которой ударил по таким настроениям и доказал, что предложенная «латинизация» являет­ся ненужной и нецелесообразной, так как употребляв­шийся в белорусской практике «латинский» алфавит является неудовлетворительным. Я предлагал оставить в пользовании имеющийся алфавит, изменив его только в отношении «сложных» звуков, а одновременно при­ступить к созданию подлинно интернационального алфавита для всех народов Союза. После опублико­вания этой статьи я беседовал с некоторыми ответствен­ными работниками БССР (в частности, с тт. А. Ульяно­вым и Василевичем 67) о необходимости организации в Минске специальной комиссии по составлению интернационального алфавита, но из этого ничего н^ получилось.

Не могу не упомянуть и о своей борьбе с нацдемовскими тенденциями на языковедческом фронте. Уже в статьях о реформе алфавита я начал пропаганди­ровать яфетическую теорию акад. Н. Я. Марра68. В дальнейшем был такой случай. В Белоруссии начали издаваться словари Байкова и Некрашевича 69. Когда появился их «белорусско-русский словарь», в «Узвышша» была помещена статья, направленная против этого словаря. Но она не имела никакого успеха, так как через год-два эти же авторы (по принципу «А Вась­ка слушает да ест») выпустили новый русско-белорус­ский словарь. Прочитав внимательно этот словарь, пришел к выводу, что рецензией в газете тут ничего не сделаешь. Отметив все основные недостатки этого словаря, я подал специальный доклад в ЦКК ВКП(б) (доклад подписан мною и работавшим со мной пере­водчиком тов. Бахарет). Насколько мне известно, доклад этот помог советской общественности разо­браться в этом вредном издании.

В заключение, об отношении ко мне со стороны нацдемов чрезвычайно красноречивым является и следующий факт. Неоднократно ставился вопрос о моем переезде для работы в Минск. Ставили этот вопрос тт. Кнорин 70, Гамарник 71 и Голодед. Но когда заходил разговор о должности для меня в Академии наук, таковой никогда не оказывалось...

Об этих отношениях было известно некоторым руко­водящим партийным работникам.

VII

В заключение заявляю. Никогда ни в каких анти­советских партиях или группировках я не состоял и не состою.

Как в своей литературной, так и общественной деятельности проводил твердую пролетарскую линию. Отдельные малозначительные промахи или идеоло­гические ошибки в моих литературных произведениях не являлись умышленными, исправлялись мной на ходу в очередных произведениях.

Ни в прямой, ни в косвенной связи с группой нац­демов я никогда не состоял.

В. Дубовко

3.11.31 г.