uzluga.ru
добавить свой файл
1


МЕДОВЫЙ БУНТ

Нашто зямля ix, катау, носiць? Ой, хто ж ад ix не загалосiць? А дзе на ix шукаць управы, Бо суд «праудзiвы», суд «ласкавы»; Паноу за здзекi не карае?

Я. КОЛА С. Новая зямля


В каждом значительном событии, приводящем в движение широкие народные массы, всегда лежат глубинные факторы, совокупность которых и составляет его действительную причину.

Конкретным толчком к взрыву, той последней каплей, что переполняет чашу народного терпения, чаще всего выступает какая-нибудь внешняя| причина формального характера.

Так, например, предлогом Соляного бунта 1648 года стал сбор стрелецко­го и ямского налогов, отмененных после введения налога на соль, а Медного бунта 1662 года — приравнение медных денег к серебряным. Под такими названиями Они и вошли в историю, хотя непосредственной причиной обоих московских антифеодальных восстаний было обострение классовых противоречий и тяжелое экономическое положение народных масс.

Аналогично развивались события и так называемого Медового, или Сладкого,бунта, одного из самых драматических и малоизвестных эпизодов Слонимской антифеодальной эпопеи, длившейся более двадцати лет (1700—1721 гг.).

Чтобы понять ее социально-экономическую природу, необходимо сделать небольшой экскурс в события, непосредственно предшествовавшие Медовому бунту. После жестокого подавления антикрепостнического движения 40— 60-х годов XVII века господствующие круги Великого княжества Литовского тешили себя надеждой, что запуганное крестьянство долго не посмеет поднять голову и в государстве, если и не навсегда, то хотя бы на продолжительное время установится тишина. Оснований для такой надежды было более, чем достаточно: после подавления восстания 1648—1649 годов Белоруссия напоминала вымерший край. Деревни и города лежали в пепелищах и руи­нах, все было разграблено и опустошено дотла.


Каратели польного гетмана Великого княжества Литовского Януша Радзивилла не знали милости. «Жестокость, — писал польский историк М. Косман, — была невероятной, победители мстили за поражение в первые месяцы восстания. По приказу Я. Радзивилла жолнеры правительственного войска, подавляющее большинство которого составляла белорусская шляхта, изгнанная крестьянами из их поместий, сначала несколько дней грабили взятый штурмом город, а затем, вдоволь натешившись, подожгли его одно­временно в нескольких местах. Очевидец этих событий В. Машкевич позже писал в своих мемуарах: «жолнеры жгли дома, рубили не только мужчин и женщин, но и детей. Кто мог убегал, но очень мало их спаслось». В Пинске каратели, не взирая на пол и возраст, уничтожили 14 тысяч человек, та же судьба постигла почти все население Турова и большинство жителей Мозыря. «В Бобруйске часть повстанцев, оказавшаяся в кольце, чтобы не попасть в руки шляхетского войска, сожгли сами себя в своих до­мах».


Жуткии стон стоял над оцепеневшей от нечеловеческой жестокости белорусской землей. Людей четвертовали, живьем сажали на колья, вешали, топили, душили, голых привязывали над муравейниками. Ошалелая от не­нависти и неограниченной мести, очумелая от непрекращающегося пьянства и безнаказанности шляхта буквально купалась в крови, упиваясь победой над «хамами».


Мужественно, как настоящие народные вожаки, погибло большинство руководителей восстания. Никто из них не отрекся от своих, никто не изменил тем, кого вел на панов, никто не дрогнул перед жестокой смертью и не склонил своей гордой головы. Степан Подбайла и Мартин Небаба с оружием в руках пали в бою. Поддубского живьем посадили на острие натертого медом кола на площади Бобруйска. Превозмогая невообрази­мую боль,он выкрикнул: «Всех не перебьете, придет и наше время!» Ми­хаил Кричевский попал в плен раненым. Чтобы избежать пыток, он размозжил себе голову об окованное колесо телеги. Михненка сбросили на обледеневшие камни с башни мозырского замка...


В мрачном дыме пожарищ, черной пеленой стлавшемся над опустошен­ной землей, над вымершим краем разносилось только зловещее карканье ожиревших воронов.


Тщетной была надежда запугать народ. Крестьянство не покорилось. Борьба продолжалась и, по существу, не прекращалась никогда. Она только приобретала новые формы. Крестьяне всяческими способами саботировали приказы и распоряжения феодалов, под различными предлогами уклонялись от выполнения повинностей, которые считали незаконными. Широко исполь­зовали и легальные способы сопротивления: посылали депутации и ходоков в правительственные учреждения, писали протесты, жалобы в суд и королю, который время от времени сдерживал самоуправство зарвавшейся шляхты. Когда же гнет становился нетерпимым, крестьяне снова брались за вилы.


Хотя восстание потерпело тяжелое поражение, упорная борьба вынудила правящие круги сделать определенные выводы. Были сглажены наиболее ос­трые углы феодальной эксплуатации: ликвидированы невыносимые злоупот­ребления, ослаблена система поборов. В ряде случаев барщину заменили сроком. К концу 90-х годов XVII столетия почти все огромное, в несколько десятков деревень Слонимское староство, находившееся на протяжении около 150 лет в держании4 магнатского рода Сапег, получило грамоты о переводе с барщины на оброк.


Анна Сапега, как и все временщики, арендаторы и державцы, меньше всего заботилась о крестьянах, не утруждала себя и хлопотами о повышении культуры земледелия. Как и все паны, она стремилась к одному — извлечь из староства как можно больше прибыли. Принуждала крестьян ходить на барщину, вводила новые повинности и налоги. Ее действия отражали общий процесс дальнейшего закабаления крестьянства и ужесточения эконо­мического гнета во всем Великом княжестве Литовском. Феодалы стремились восстановить фольварочно-барщинную систему в том виде, в каком она была раньше.


Крестьяне же в свою очередь упорно отстаивали оброк, ибо он хоть и не разрешал всех проблем, все же давал большую хозяйственную самостоя­тельность и избавлял от самодурства дворовой администрации. Посягатель­ство на свои права крестьяне встретили враждебно и решили сопротивляться: не исполнять никаких распоряжений и работ, не давать подвод, коней и волов, ни на йоту не отступаться от прежней системы налогообложения.


Анна Сапега вначале растерялась и выпустила инициативу — как держав­на, она не имела права вводить новые налоги и повинности или увеличивать прежние. Крестьяне почти целый год держались договоренности и не испол­няли никаких распоряжений администрации староства. Наконец А. Сапега решила искать управу на крестьян в суде, предварительно приведя «в поря-док» инвентари, которые определяли объем и характер обязанностей каждого крестьянского двора. «Крестьяне, — жаловалась она в Слонимский гродский суд2 в октябре 1701 года, — без всякой причины и обиды им отказываются начиная уже с 1700 года ни работать, ни какой-нибудь другой повинности исполнять».

Особенно острый спор развернулся вокруг медовой дани. Здешние крестьяне издавна выплачивали в казну, а после передачи староства — Сапегам 25 грошей с лазьбеня за пользование бортными деревьями в скарбовом лесу. С приусадебных пасек крестьян медовый налог никогда не взыскивался. Анна Сапега потребовала, чтобы ей отдавали половину всего собранного меда, в том числе с домашних ульев. Крестьяне, естественно, восприняли это как самоуправство, наглое поползновение на их исконные, как они счита­ли, права. Те подтверждались 39-й и 54-й статьями Уставы на волоки 1557-года, грамотой Яна III и листом Давойны, написанным, как свидетель­ствуют судебные документы, на белорусском языке.

Последнюю бумагу как неоспоримое доказательство их правоты жители Любищецкого войтовства бережно хранили, припрятывали до «правдивого» и «милостивого» суда. Когда наместник А. Сапеги попробовал силой взять «половичный мед», он встретил решительный отпор. Вооруженные цепями, косами и вилами крестьяне не только не дали меда, но и выгнали из деревни наместника с гайдуками. Не удалась и попытка сдать в аренду чужим крестьянам пустующую землю. Местные «мерять не дали, шнур отняли и.., выгнали, заявив ему, чтобы по селам больше не ездил, если хочет жить».

Такие столкновения произошли и в других деревнях. Необычное упорство крестьян объясняется тем ,что в первой половине XVII века пчеловодство еще было широко развито и имело довольно значительное народнохозяйственное значение. Мед, воск и разнообразные напитки, особенно известный «липец», пользовались большим и постоянным спросом на внутреннем и внешнем рынках. Для крестьян с их натуральным хозяйством, лишенным других товарных ресур­сов, пчеловодство было той прибыльной отраслью, которая приносила надеж­ный доход, необходимый для уплаты хотя бы оброка. Понятно, почему кресть­яне не могли и не желали уступить домогательству А. Сапеги.


Разгорелась настоящая партизанская война. Представители дворовой ад­министрации могли появляться в деревнях только под охраной хорошо воору­женных отрядов. Чтобы сломать упорство крестьян, посеять среди них страх и разлад, они врывались в деревни и занимались грабежом. Под видом взы­скания мнимых недоимок забирали скот и улья. Всячески терроризировали население. Жесткость княжеских наймитов не знала предела. Не только пыта­ли мужчин — силком кормили сеном и накачивали водой, «отчего масса народа попухла и поумирала», но издевались над женщинами и детьми. Их травили собаками, загоняли во дворы и насыпали за пазухи живых пчел.


Особенно свирепствовал ротмистр Дроздовский, администратор Борец-кого дзора. Крестьяне решили убить этого палача, но он, предупрежденный предателем, буквально ускользнул из рук исполнителей народного приговора. Позже, мстя «холопам», безжалостно издевался над крестьянами, особенно зачинщиками сопротивления: «морил голодом и морозом, обливая на холоде водою».


Все вопросы крестьяне обсуждали, как это видно из судебного дела, громадой — на общих сходках общин и не допускали никакого самоуправ­ства. В каждой деревне был создан отряд самообороны — «свавольныя ку­пы», как назвал их на суде представитель староства. Крестьяне понимали необходимость единства и солидарности, сообща присягнули, «каб адзiн ад другога не адступаць», а изменников строго карать. Любищецкого подвойского приговорили к смертной казни, но на первый раз ограничились хлостой. Войта той же волости строго предупредили за заигрывание с администрацией староства.


Крестьяне держались более двух десятилетий — довольно редкий случай в истории антифеодальной борьбы. Сочетали легальные формы борьбы с открытым неповиновением и вооруженным сопротивлением, использовали малейшие промахи администрации, а также вражду между королем и Сапегами. Поэтому различные комиссии и гродский суд не могли прийти к одно­значному решению.


В ноябре 1720 года в Слоним прибыла судебная комиссия референдарского суда. Представитель Сапег поставил крестьянам в вину то, что они не засеяли поля, не собрали весь хлеб. «На работу не только сами, взбунтовав­шись, не выходили, но и другим людям запрещали и наиматься не позволяли, от чего староста понес большие потери, считая злотыми, 30 тысяч. Медов половичных не отдавали... а кто был послушным двору, того сами карали и безжалостно били». Свидетели обвинения показали, что крестьяне угрожали сжечь двор, открыто заявляя: «здесь никакого двора не было, а только боярин жил и наша рука все до мелочи строила, мы его и сожжем». В заклю­чение представитель администрации предъявил иск на 60 тысяч злотых и от имени Сапег попросил взыскать с крестьян эту сумму и принудить их ра­ботать по инвентарям администрации староства.


Представитель «працавiтых падданых», как официально называли на су­де крестьян, на удивление аргументированно, логично и четко для тогдашнего селянина изложил претензии и обиды громады. Он жаловался на унижающие достоинство человека издевательства, чрезмерные и неправомерные поборы, нарушение их исконных прав, игнорирование скарбовых грамот, по которым они должны платить только 4 злотых и 10 грошей чистого оброка с волоки. Администрация принуждала их работать по старым инвентарям, потерявшим силу, когда были получены грамоты о переводе на оброк. Что же касается медовой дани, крестьяне были согласны платить так, как и раньше, т. е. по 25 грошей с лазьбеня, а не половину меда, как требовала администрация. Представитель крестьян не отрицал отдельных фактов непослушания, но всю вину возложил на администрацию: пока не нарушались их права, крестьяне жили тихо и спокойно.


Ни одно заявление крестьянского представителя не было голословным, каждый факт подкреплялся соответствующими бумагами, показаниями сви­детелей, в том числе и шляхтой, ссылками на «старину», которую «прежния паны не рушили и уважали». От имени всей громады он потребовал привлечь к уголовной ответственности ротмистра Дроздовского и строго наказать его за издевательства над народом и убийство крестьянина.


Суд, классовый по природе самого феодального общества и сословной принадлежности судей, попал в тупик. Симпатии служителей Фемиды были на стороне старосты. К тому же после поражения шведов под Полтавой Сапе-ги помирились с королем. Ян Сапега получил гетманскую булаву и к этому времени стал державцем Слонимского староства «до живота». Но нельзя было отмахнуться и от веских доводов «працавiтых падданых». Дело получи­ло широкий резонанс. Удовлетворить требования крестьян — значит при- : знать бунт законным и тем самым создать нежелательный в крае прецедент. Отказать и пойти вопреки очевидным фактам также не с руки: можно подлить масла в огонь. Да и о реноме суда следовало помнить.

Так и не найдя приемлемого решения, суд перенес слушание дела на , годовую ярмарку будущего года и вернулся в Вильно.

На следующей сессии крестьяне по-прежнему стояли на своем: не бунто­вали, а требовали выполнения положений государственных грамот и отмены решения старосты. Медовую дань соглашались платить только по «старине». В доказательство своей правоты «положили на стол лист Давойны».


На этот раз суд «разобрался» и, как следовало ожидать, вынес решение в пользу Сапеги. Судьи ссылались на декреты и грамоты Жигимонта-Августа, Стефана Батория, защищавшие интересы старост, а выданные крестьянам грамоты Яна III и Августа II отклонили: они якобы были получены неблаго­видным путем в канцелярии Великого княжества Литовского. Так же манипу­лировали и документами сторон: бумаги администрации признали, а крестьян­ские — сочли незаслуживающими внимания (нявартымi).


Ротмистр Дроздовский для видимости был привлечен к судебной ответ­ственности, но оправдан на том основании, что совершенное им убийство было будто бы вызвано не жестокостью, а необходимостью самообороны. Крестьян заставили выполнять повинности-по инвентарям администрации. Неудача вынудила «трудолюбивых подданных» смириться, но не сломила волю.