uzluga.ru
добавить свой файл

Валентина Олимпиевна, 1930 г.р., Минск



Интервьюер – Давайте, наверное, с самого начала, с Вашего детства, вашей семьи, вот, как проходило Ваше детство, и потом…

Респондентка – Вы знаете, я не из Беларуси, я из России. Я жила на границе Беларуси и России, это у нас была Брянская область, город Унеча. Там было очень много еврейского населения, польского, выходцы из Польши, Беларуси, Украины, русские. То есть, у меня дед белорус, бабушка полька, по отцу я русская, то есть, национальность мою определить очень трудно. Ну что я помню, мама у меня была машинистка, по тем временам очень хорошая, она когда-то училась в гимназии, очень грамотная была, в общем, на работу ее кругом хватали. Вот. Жили мы без отца, отец нас оставил: я, сестра Алена. Ну, что еще, потом мама вышла замуж, и мы уехали в Белоруссию. Это Новоельня. Пожили там, наверное, год или полтора, потом мама заболела, и мы перед самой войной, наверное, уехали опять на родину, а отчим остался. Так он погиб в 41-м году, от него больше ничего не слышали. Ну, видно там как хлынуло все, и все, пропал без вести. А мы что, во время войны… Когда началась война, я была в лагере за 30 километров от нашего городка. Что я помню… Помню, когда объявили, что началась война, конечно, стоял рев… Все были такие подавленные, насколько я помню, ну, сколько мне тогда было – я 30 или 31-го года рождения, толком не знаю, потому что все документы были потеряны. Вот. Нас отправили домой. Только приехали домой, и тут же начались бомбежки. А у нас крупный железнодорожный узел, четыре направления было, и бомбили нас так, что не приведи Господь. Страшно очень было. Ну, эшелоны шли, и что интересно, знаете, наш дом был напротив железной дороги, и над домом зенитки, перед домом зенитки. Шли эшелоны, на них страшно было смотреть, даже я маленькая была, понимала: повозки – одни оглобли торчат. Вот что я помню с детства – это на фронт шло подкрепление: повозки, повозки, повозки… И эшелон за эшелоном шли военные все. И каждую ночь, и каждый день, и кругом бомбежки. У нас вот так вот железная дорога крестом проходила, вот тут мосты, ну, эти мосты и рушили. В августе месяце мы, по-моему, эвакуировались. Соседи у нас были евреи, я помню, они тоже собрались уезжать, а потом, я пришла к ним, интересно, старшая дочка стоит такая вот раздутая. Я говорю: «Аня, что с тобой?» Она говорит: «Я все платья на себя одела». Но кто их уговорил остаться? Их расстреляли, они остались. Ну, мы уезжали… предпоследним эшелоном. Нас бомбили вечером, очень разбомбили наш эшелон, а потом опять стали бомбить в пять утра. Вы знаете, так страшно, когда кругом… не могу (Плачет)… когда кругом горело все, нас военные закрыли в вагоне. Женщины так кричали… Ой как было страшно, а нас закрыли, мы же не могли выйти, потому что все горело кругом, зенитки, бомбы рвутся. Так мы просидели всю бомбежку, а когда мы вышли, вот такая бомба лежала около двери, огромная, наверное, как стол, но она не взорвалась. Ну и что, мы уезжали – все горело. Все… Мужчины стояли провожали нас, истребитель провожал наш эшелон, но немножко… В пути нас уже не бомбили, как-то мы проскочили уже более спокойно. Из эшелона, в общем-то, никто не погиб, один мальчик был ранен. Нас отвезли в Тамбовскую область, Жердевский район. Это было ужасно…Вы знаете, во-первых, это тридцать километров от железной дороги. Вот. И в общем, потом я уже поняла, от Жердевки, от районного центра до нашей деревни там степь, там нет ни одного дерева и ни одного дома, там голая дорога и волки. Всю зиму волки ели собак и нападали на людей. Представляете степь? Вот ни одного дерева не видишь, только ветер воет. Очень тяжело жить было в деревне, и вы знаете, я не скажу, что люди хорошо нас встретили. Там чернозем, там в общем-то жили люди очень зажиточные раньше, вот, до революции, и советскую власть они, разумеется, приняли с трудом. А тут мы приехали, эвакуированные… (Вздыхает) В первый раз, когда мы сели кушать, это было около конюшни, вся деревня сбежалась смотреть, что мы едим с отдельных тарелок. Ну, мы там жили, работали. Ну, работали, конечно, все: и деревенские, и те, кто приехали, то есть, раздетые, разутые. Но, что делать. Мужчин в деревне не было, сами знаете, пахали на лошадях: женщины впрягались, женщины пахали, дети, там где могли, что-то помогали. Ну, я не знаю, мне было 9-10 лет, что я делала – я ходила с мамой жать. Старики косят, а мы, надо было снопы связывать, я эти перевязки делала, а мама связывала снопы, а она же тоже не умеет работать. А ночью надо было идти в поле зимой за соломой: печки топили соломой. И вот мама, тетки мои, они выходили в четыре часа утра. И вот, вы представляете, поле, степь и волки, и ни одного огонька или метель. И вот они идут туда. А в доме у нас, у нас саманный дом, саман – это, знаете, навоз пополам с соломой с глиной, месят его ногами, делают кирпичи и складывают дома. Там же без леса пространство. Холодно. У нас в комнате в углу против печки такой вот ледяной столб стоял всю зиму, он не таял…

И – Ничего себе!
Р – Ну, мы жили на печке, кто на полатях… печку топили соломой. Там, в общем, на всю деревню была одна баня, вот. Не знаю, как они жили. Короче говоря, приняли нас, разумеется, плохо. Ну, хоть и работали, на ровне со всеми работали… Ну, первое время, пока у нас были вещи, мы продавали, так более менее мы еще ели. Мы же приехали, уже осень, уже посеять ничего нельзя. И зимой было очень трудно, мы так голодали… Во-первых, были разутые, раздетые. Захватили мы, наверное, все, что не надо. Я помню, уезжали, мамины туфли стояли две пары, приемник там, кто за это хватался? Здорово голодали. Никогда не забуду, нашли крахмал с каким-то одеколоном, что ли, и мама пекла лепешки. Мама была, ее сестра, две… три сестры и дети были, самому маленькому, мы когда его везли, он только родился, ему было три месяца. Они пекли лепешки и пытались нас ими кормить, а у меня обоняние до сих пор, вот, я первым делом все нюхаю. Только приду понюхаю такие эти лепешечки и не могу есть, а есть так хочется… Я ходила на конюшню, и там под стрехами воробьи, я выдирала эти гнезда, брала яйца, приносила домой, пекла в печке и вот это ела. Ну, о тошнотиках говорить не приходится: тошнотики, колоски – это все дело избитое… Мы очень голодали, и брат у меня был, он на два года младше меня, а знаете, наверное, мальчишки больше хотят есть или они менее такие терпеливые. Он ходил по нищим, босиком по снегу. Ну, не знаю, может быть ему что-нибудь и давали, во всяком случае он был такой прожорливый, он никогда ничего домой не приносил, даже младшему брату никогда не приносил вот такого кусочка хлеба, он все съедал. Может быть, что-то ему и давали. Ну, а мы так сидели, голые, разутые, раздетые. Выходили зимой только на улицу в туалет. Стояли общие галоши большие дядькины и, наверное, на 42-ой размер ботинки. Вот босиком ноги всунешь в эти галоши… Так вот зиму и просидели. Наши работали, работали, и что еще я помню – соли не было. Мама дает на печку тебе две картошки и две крупинки соли и просит: «Ради бога, не потеряй!» И вот сидишь, вот эту картошку, мы ее не очищая «в мундирах» варили, «в мундирах» и ели, а соль эту возьмешь под язык и сосешь как конфету. Ну, что-то же дали на трудодни, соль же нужна, мы же не можем без соли. Короче говоря, сестре 16 лет, мама, мамина сестра и еще мамина сестра, а иногда вот, мама, мамина сестра и еще одна сестра, вот, втроем они ходили, значит, они идут тридцать километров, несут по пуду пшеницы. Эти тридцать километров надо пройти от рассвета до темна и быть осторожным, чтобы не разорвали волки. Вы представляете, по непроторенной дороге, как они ориентировались? Там же ни одного дома. И вот они идут. Потом они обменяют на килограмм, за пуд пшеницы давали килограмм соли, а назавтра они уже с этой солью идут обратно. Я в школу начала ходить, ну, разумеется, была более подготовленная, чем все дети. Учительница там сделала из меня чтицу, я всегда ей читала… Ну, что еще… Ходила в школу я очень немножко, потому что потом стало холодно, но еще первое время я ходила – босиком бегали и, вы знаете, на ногах цыпки, я дойду до речки, речку надо переходить, сяду и плачу. Одно время меня дети переносили через речку, она не была глубокая. Ну а потом уже очень холодно стало, обуть нечего, я отсидела дома зиму, никуда не ходила. А потом приблизился фронт, фронт стал километров тридцать. Но, правда, вот уже весной мы засеяли, зима прошла, мы засеяли, там картошку посеяли, огурцы, ну уже что-то засеяли, сделали огород. А потом подошел фронт, стала слышна канонада, выстрелы стали слышны. Ну, и не знаю, говорить это или нет, люди там были очень неприветливые, очень плохие, в общем-то они ждали прихода немцев… Зима уже настала, мама просила, чтобы нам дали подводу – ну, дети же, уехать. Тридцать километров даже в шестнадцать, а мне было десять лет, разве я пройду тридцать километров по снегу. Конечно, нам подводу не дали, а они нам сказали: «Когда придут немцы, мы вас повесим, сидите и ждите». Ну, и мы сидели и ждали. Вот. Потом немцев отогнали, и мы уехали в Жердевку, в районный центр. Все-таки подводу нам дали, когда немцев отогнали, нам дали подводу. Мы уехали в районный центр. Ну, тоже хватили лиха. Вы знаете, кругом голод, кругом разруха, мама и сестра пошли работать на шлаковую канаву. Вы не знаете, что такое шлаковая канава?

И- Нет

Р- Это вот, когда поезда же раньше углем топили, и вот приходит паровоз и у него шлаком вся топка забита, и вот они выгружают тоннами. И за ночь шло до тридцати паровозов, и вот с рельсов надо было все это убрать под откос, это все горящее с огнем. Сестре шестнадцать лет… Голодные и холодные. Я, правда, приходила, но что я могла помочь? Ну, где-то там подмету с рельсов, выбирала уголек, мы его продавали и хлеб покупали, нам за это люди давали хлеб, не деньги, а хлеб…

И- Ы-гы

Р- А, мы и сами топили, жили в подвале, страшненький такой подвал. И этот самый маленький мальчик… Вот сейчас буду плакать. Два с половиной годика ему уже было, вы знаете… (Плачет) Он умер от голода. Он лежал, ручки холодные, ножки холодные и такой худой, страшный, маленький. И ему дадут яйцо, а он есть уже не может, у него была сестричка постарше, он говорит: «Отдай Дуды». У меня сейчас такое впечатление, что это из нашего рода был самый красивый и самый умный ребенок. (Плачет) Вот, никогда не забуду, он лежал уже, ну, без сознания, наверное, был, я подошла к его кровати, он так тяжело дышал… Потом один раз глубоко вдохнул, второй раз глубоко вдохнул и все, и больше не стал дышать. У него уже ножки были холодные, ручки уже были холодные, он уже весь был холодный, еще дышал. Такой маленький, такой худенький, мы же постарше были. Надо хоронить ребенка. А мы на полу спали, везде цемент, земля и только вот кусками сгнившие доски, на этих островках спали. Знаете, в чем ходили в том и спали. Укрывались вот этими рваными пальто. Что под голову клали – не знаю. Надо хоронить ребенка. Не из чего ему даже сшить костюмчик: ни простынки, ни тряпки, ни рубашки никакой, ничего. А мороз был такой, холодно. Кто-то из наших вышел из этого подвала, а у людей висело белье, и снесло пододеяльник. Мы взяли этот пододеяльник, мы никогда не крали, мы за всю войну никогда ничего чужого не взяли, взяли вот этот пододеяльник… Тетя у меня портниха. Вот. Она сшила ему белый костюмчик, и сказали хоронить его без гроба. А потом в нашем дворе рабочие работали, наверное, была какая-то птицеферма маленькая такая, и от цыплят ящички были, и вот они нам сбили ящичек такой длинный из этих тоненьких досочек, чтобы не ложить в эту землю. Так мы уехали, и остался мальчик там. Как мы жили, вы знаете, это было страшно, конечно, голодали, холодали. Мама все время работала и сестра на этой шлаковой канаве, а отец дома бывал, у него же двое детей еще. Понаходились… Что интересно, тетя моя, она в Москве жила, она была модельером. Она была модельер очень высокого класса, она обшивала архитекторов, художников, врачей. И работала она в Центральном доме Красной Армии, преподавала кройку и шитье. И она обшивала семью Поскребышева. Знаете, кто был Поскребышев? Это был помощник Сталина.

И – Ы-гы

Р – То есть, она их обшивала. Она была высокого класса мастер. Вот она не уехала. Муж ее был на заводе работал, завод был под Москвой, то есть, он домой не приходил, а они жили в таком старинном купеческом особнячке. Ну, там много людей жило, все эвакуировались… Она говорит: «Вот иду домой, - говорит, - темно, ни одного огонька, иду по снегу, а за мной вереница котов идет по снегу с ревом, есть просят». Я говорю: «Тетя, а почему вы не уехали». «Я, - говорит – знала, что нас всех поразбросает и будут друг друга искать, и будут искать через меня». И действительно, через нее мы понаходились. У мамы было семь сестер, если вас интересует, я потом покажу карточки, хорошие карточки.

И – Да, пожалуйста.

Р – Вот, понаходили друг друга. Уже даже во время войны, под конец войны. Значит, мы там прожили больше года. Вот. И очень хотели домой. И вы знаете, мы мечтали о том, когда мы приедем. Я уже говорила, что мы мечтали, когда можно будет хлеба поесть, не так, чтобы когда мама даст вот такой маленький кусочек… Ходили на хлебозавод, жмых покупали такой, не такой белый красивый – его куда-то отсылали, а такой из одних этих… из шелухи. И вот мама даст такой кусочек, и целый день его как камень сосешь. Все работали… Все работали, все кто мог. И вы знаете, я поражаюсь выдержке наших женщин, у меня смешанная кровь – во мне всего намешано… Я поражаюсь со своей мамы – столько иметь силы воли: она тянула меня, сестру мою, свою дочку, потом у моей мамы была сестра, вот, что мальчик умер, у нее трое деток – мал мала меньше, она же тоже, она не могла даже работать, она только что-то по дому делала. И мама как вол, как у нее хватила силы? Я помню, как мы одевались, у нее было из брезента, плащ-палатки такой рябой, платье сделано, на ногах деревяшки и по ремешочку прибито. Никогда не забуду, ее в шутку звали Коломбина. А в чем уже зимой были одеты, я не знаю. Я знаю, у сестры было платье, в этом платье, оно было батистовое, его перекрасили в синий, отдали мне, но было ли у меня что-то внизу одето под платьем, я откровенно говоря, не знаю. Ну а потом, это был, наверное, месяц… освободили Унечу, наш город. Ну, мы решили уезжать. Гнали на фронт эшелон со скотом, со свиньями, и где-то мама там, она же работала на железной дороге, договорилась, и они поехали все погонщиками этих свиней. То есть, нам дали такой большущий вагон Пульмановский, знаете, такой на четыре оси, вот, там был овес, были бураки, поставили буржуйку, это был ноябрь месяц, и мы в этом… Ну, что там буржуйка натопит огромный холодный вагон, когда он совершенно открытый. Вот они по ночам дежурили у этих свиней, сестра говорит, вот сядешь сверху, а свиньи голодные, злые, говорит, сожрут. Сядешь повыше, чтобы они тебя не достали, сидишь и думаешь: «Господи, хоть бы не упасть», если упадешь, то уже оттуда не выползешь, они затопчут и сожрут. И вот мы до… до Унечи их догнали, а уже от Унечи до Гомеля сто двадцать километров, и начальник поезда разрешил нам сойти. То есть, они уже сами довезут. Мы покормили этих свиней, вот. Значит, где-то в ноябре месяце мы приехали в Унечу. В чем одеты были мама и сестра, не помню, но, наверное, не многим лучше меня. На мне были ботинки размера 41-42-го, в них напихана солома, вот, чулок у меня никаких и брюк не было, то есть, голые ноги, какое-то на мне был платьишко, а сверху был кусок одеяла, вот так сложено, как платок – он был на голову и на плечи. Это было… И мы приехали как раз 7 ноября. (Пауза). Ну, и опять работа. Мама пошла работать, сестра пошла работать. Мама уже пошла работать по специальности. А что я, я училась уже, меня отдали в школу. Как я ходила в школу? Ну, что были всегда голодные, это уже все говорили. Но было интересно. Я была в школе единственная отличница и единственная девочка, которая с апреля по сентябрь включительно ходила разутая, и еще в начале октября. Я только в октябре обувала эти бурки, бурки были, их подвязывали проволокой, галоши к ним привязывали, чтобы они не терялись. Ну вот. Так мы прожили войну. А у нас был такой дом, там было шесть каменных дома в маленьком городишке, часть была разбита, там кусок школы был, часть телеграфа. Мы жили в том доме, где телеграф. И сестра работала, и моя родная, и двоюродная, на телеграфе телеграфистками. И вот ночью я слышу крик, это было ужасно так, выскочила на улицу, и война кончилась. Ох