uzluga.ru
добавить свой файл
1 2 ... 9 10
Бывшему комбату Георгию Александровичу Халтурину посвящается



Выражаю благодарность бывшим воинам бригады, приславшим материалы, на основе которых была написана эта книга

В боях Россию отстоявших — ищите их!

Ищите их! Ищите мертвых и живых!

И если всюду скажут: «Нету!»

Найдите их в себе самих.

Алексей Решетов


Часть первая.

Боевая азбука


Глава 1.

Рождение бригады

Военная тайна

12 мая 1942 года на станции Алтынай, что находится в ста пятидесяти километрах восточнее Свердловска, появились человек пятьдесят мужчин с вещевыми мешками за плечами. Они прошли мимо бородатого деда, степенно поздоровавшегося с ними, и направились к административному зданию.


— Вишь, у нас тут войска собираются, — сказал дед подбежавшему внуку. — Вчерась пришли, нонче и, по всему видать, ишо подойдут!


— А из чего они стрелять будут? — спросил веснушчатый мальчуган, целясь из палки, как из винтовки.


— Кто же их знает? Может, с пушек, а может, с аэропланов... — начал дед, но внук сорвался с места и догнал призывников.


— Дяденьки, а вы из чего по немцам стрелять будете? Мужчины заулыбались:


— Из рогаток!


— А ты часом не шпион?


Бывший учитель Фазлутдинов погладил мальчугана по голове. [99]


— Много будешь знать — быстро состаришься.


— Военная тайна?! — понимающе сморщился пацан и помчался к деду.


Не знал он, что тайной это было и для самих призывников. Лишь через несколько дней они узнали, что часть именуется 8-й истребительной бригадой. А уж о специфике этого рода войск не знали даже бойцы, побывавшие в боях.


На другой день после прибытия Фазлутдинова вызвали в штаб:


— Нужна бумага. Вы учитель. Не поможете достать хотя бы школьных тетрадей?


Лутфей Сафиевич ответил утвердительно, радуясь в душе, что сможет помочь формирующейся части.


В родное Сухоложское районо поехали вместе с комиссаром артиллерийского полка Полтавцевым. Возвращались с пачками тетрадей и классных журналов. Комиссар был доволен. А Фазлутдинов сидел, задумавшись. Мог ли он, учитель, предположить, что в школьные тетради вместо задач и упражнений будут записываться скупые слова и цифры, отражающие жизнь военной части, а в журналах, где ставились школьные отметки, штабные писари тусклым языком напишут о ярчайших событиях — победах и поражениях, о героизме и утратах...


Он думал об этом и потом, когда укладывался спать в алтынайской казарме, где клопы и блохи не давали покоя. Их били, насмешливо называя фашистами. А настоящие фашисты, оставляя кровавый след и пожарища, продвигались все дальше и дальше в глубь советской земли.


Формировавшаяся часть росла на глазах. Будущие бойцы, прибывшие группами по тридцать — пятьдесят человек, быстро перенаселили небольшую станцию и близлежащую деревню Ирбитские Вершины. В начале июня для дальнейшего формирования бригада была передислоцирована [100] в город Тюмень и расположилась неподалеку от вокзала, на стадионе.


Там, где летал мяч

Стадион, который еще недавно гудел от азарта болельщиков, словно провод высокого напряжения, сейчас был усеян людьми в гимнастерках. Трава футбольного поля, привыкшая к быстрым бутсам, познала неторопливую тяжесть солдатских сапог.


Праздничный накал спортивного поединка, удары по мячу, которые заставляли его вычерчивать над полем параболы, судейские свистки и вторящие им крики с трибун, — все это стремительно отодвинулось в прошлое, в ту жизнь, которая называлась мирной. И хоть было в ней порой нелегко, но те огорчения, горести, беды казались ничтожными по сравнению с этой всеобщей бедой под названием «война».


Примерно так думал Георгий Халтурин, дымя папиросой во время короткого перекура между строевыми занятиями. Он махнул рукой, стряхивая пепел, и по спине пробежал огонек боли — память об осколке. Георгий невольно сморщился, вспомнив вой немецкого снаряда. Доли секунды не хватило ему, чтоб лечь. Успел только пригнуться и упал уже без сознания.


А было так. Приехал за пополнением в штаб полка, который начали обстреливать: фашистам удалось запеленговать полковую радиостанцию. Пока выводили в укрытие оторопевших, растерявшихся — впервые попали под обстрел — молодых солдат, противник успел пристреляться. Хорошо хоть сумел вывести «молодняк». Уходил последним. Тут и завыло над самой головой... Надо было падать плашмя. Опоздал. И спину разворотило осколком. Задело и голову.


Когда на короткое время пришел в себя, появилось такое ощущение, что оторвало ноги. Потянулся за пистолетом, [101] который вместе с планшеткой валялся неподалеку. И застрелился бы — не обвисни рука от боли, как плеть.


В госпиталь попал в тяжелейшем состоянии. Осмотрев Георгия, усталый хирург потер рукой глаза, воспаленные от постоянного недосыпания, и тихо сказал: «Думаю, что его песня спета». Халтурин был без сознания и не мог этого слышать. Зато услышал фельдшер, доставивший его в госпиталь. Он передал оброненные хирургом слова командованию штаба, которое представило Георгия Халтурина к ордену Красной Звезды посмертно.


Товарищи по оружию уже говорили о Георгии в прошедшем времени, а он в первую минуту, как пришел в сознание, ощутил нереальность происходящего: Христос, обвисший на кресте, торжественные лики святых, ангелы в белоснежных ризах. Он лежал в эвакопункте, размещенном в Купянской церкви. Попытался встать, и жуткая боль в спине возвратила память...


Получив первую медицинскую помощь, Халтурин был вывезен вместе с другими ранеными в Челябинск. Здесь, в госпитале, медики каждый раз ругались, обрабатывая его рану, которая в длину была тридцать два, а в ширину восемь сантиметров: «Весь запас стрептоцида — на одного человека!» Но в душе радовались, видя, как молодой лейтенант возвращается к жизни. Он лежал на животе, руками мог шевелить лишь в локтях, однако как только дело пошло на поправку, начал делать зарядку. И через пять месяцев сумел не только подняться, но и вернуться в строй...


Халтурин докурил сигарету, глянул на часы и зычно крикнул: «Пятая батарея, становись!» Новобранцы сразу пришли в движение, но строились неловко: суетились, толкались. Наконец замерли, образовав неровную линию. Георгий осмотрел свою батарею командирским взглядом, и лицо его выразило досаду. Кое-кто выставил вперед не грудь, а живот, у других ремни съехали, [102] гимнастерки расстегнуты. Оно и понятно. Обстрелянных бойцов да работников милиции, прошедших выучку, не так уж много. В основном — интеллигенты (учителя, инженерно-технические работники), большинство из которых и в армии-то не служили. В других частях тоже не лучше. Зато каждый второй в бригаде — коммунист или комсомолец.


До самого вечера на стадионе не смолкают отрывистые команды. Наконец звучат последние: «Вольно! Разойдись!» Бойцы переводят дух, кучками идут к большому деревянному дому, где раньше был клуб. Устраиваются на ночлег, расстелив шинели на досках.


Скоро на фронт. Первый бой для кого-то будет последним. Кто-то не поднимется с земли, когда смолкнет стрельба. И потому чуть не каждый фронтовой день будет делить солдат на живых и мертвых. Но на лицах нет ни страха, ни уныния. Молодость берет свое: слышатся шутки, подначивания.


— А здесь, братцы, похоже, нет клопов, — говорит кто-то в темноте.


— Это же культурное учреждение, — объясняет другой голос.


— Думаешь, клопы со скуки сдохли? Раздается дружный смех.


Июньская ночь густа, как чайная заварка. Давно угомонились, храпят бойцы. А Георгий Халтурин все ворочается, стараясь устроиться так, чтоб не ныла затянувшаяся рана. Но на досках, покрытых шинелью, сделать это мудрено. Лейтенант думает о своем отце, страстном любителе радиотехники: как-то он там один? Думает о дяде Константине Григорьевиче, который охранял в Свердловске дом Ипатьевых в то время, когда там находилась под стражей царская семья. Позднее дядя служил в органах ЧК. «Мы с тобой, племяш, ровесники, — говорит он. — Ты с девятнадцатого, а я в этом году родился как коммунист...» [103]


Только когда ночь начала сереть, забылся Георгий Халтурин недолгим сном.


«Чем больше пота, тем меньше крови»

По тюменским деревянным мостовым тяжело катятся пушки. Машин нет, поэтому каждую везут семь бойцов — боевой расчет — да еще тащат шанцевый инструмент: кайлы, лопаты, ломы.


Путь неближний. Условный полигон находится за городом, в лесу, на небольшой высоте. Когда добираются до места, гимнастерки — хоть выжимай. Но перевести дух некогда. Звучит команда: «Занять круговую оборону!»


Бойцы спешат. За короткое время надо оборудовать основные и запасные позиции, вырыть окопы, наметить ориентиры, определить расстояние до них и произвести условную пристрелку. Условную, потому что снарядов нет, как и патронов для карабинов. Но никто не сетует, не возмущается. Понимают, что боезапасы — на вес золота. Каждый снаряд, каждая пуля, которые производятся на наших заводах, должны найти цель — поразить врага.


Команды следуют одна за другой: «Танки противника с тыла!», «Занять оборону правее!». И когда у бойцов, кажется, уже не осталось сил, слышится: «Сопровождать пехоту огнем и колесами!»


Снова люди впрягаются в пушки. Тащат их на одной силе воли около километра, быстро разворачиваются и занимают позицию.


Но вот и перекур. К Фазлутдинову, который сидит на земле, привалившись спиной к дереву, подошел командир батареи старший лейтенант В.Д. Фоменко. Глядя на бойца, вытирающего лицо пилоткой, сказал: «Тяжело в ученье — легко в бою. Чем больше прольется пота, тем меньше — крови».


Фазлутдинов согласно кивает головой. В своей второй батарее он агитатор. Часто беседует с товарищами, но бойцы [104] и без того рвутся в бой. Вот только танков не видели в глаза. Какие они? Слухи ходят, что остановить танки трудно, почти невозможно. Броню не берет ни пуля, ни снаряд. Идет огромная стальная машина, изрыгая огонь, и нигде от нее не скрыться: пройдет сквозь дом, дерево повалит, окоп разутюжит.


Будущие истребители танков пока видят их лишь на рисунках. Изучили вес, вооружение, скорость, типы танков, их уязвимые места. Но теория есть теория. Как-то будет на практике?


На последнем занятии командир огневого взвода лейтенант Дедов сказал: «Если точно стрелять, то одним снарядом можно подбить танк, а одной бутылкой с зажигательной смесью — поджечь». После этих слов бойцы переглянулись, зная, что сам молодой лейтенант, закончив среднюю школу, прошел краткосрочный курс командиров и тоже не видел немецких танков. Но большинство офицеров попало в бригаду из госпиталей. Они видели танки воочию и хоть натерпелись от них немало — уверены, что, имея соответствующее оружие, с вражескими бронетанковыми войсками воевать можно.


Об этом долго говорили в перерыве между занятиями. Пришли к общему мнению, что могучую машину, созданную из лучших сортов стали, одолеешь с одного залпа лишь при очень точном прицеле. Укладывает же опытный охотник с одного меткого выстрела крупного зверя.


Не отставали в учении от артиллеристов и бойцы других подразделений бригады. В ее состав кроме артполка входили два отдельных истребительных противотанковых батальона, отдельный инженерно-минный батальон, отдельный минометный дивизион, рота автоматчиков.


Занятия заполняли дни до предела. Бойцы изучали противотанковые ружья и ампулометы. Пока теоретически. Ампулы и ампулометы вместе с новыми противотанковыми ружьями системы Симонова получили лишь по дороге [105] на фронт. В Тюмени все, в том числе и ампулометчики, ходили на тактические занятия с противотанковыми ружьями системы Дегтярева.


Оружие минометчиков, минеров, автоматчиков полегче, чем у артиллеристов, но бойцам этих военных специальностей тоже приходилось попотеть на занятиях по боевой подготовке: командиры добивались быстрого и четкого исполнения команд.


В артполках было объявлено соревнование за лучший расчет и батарею. Десятки раз в день звучит команда: «К бою!» И каждый раз проводится хронометраж действий. Все быстрей и быстрей выполняются команды.


Вскоре в батареях объявили, что получены снаряды и будут проводиться учебные стрельбы. Но поскольку снарядов мало, в каждой батарее будет стрелять только один расчет — самый лучший. Чтоб его выявить, организовали внутрибатарейные состязания.


На стадионе то и дело из укрытий выскакивали бойцы в противогазах, полном снаряжении, и пушки за считанные минуты оказывались на другом конце поля. Однако не все шло гладко.


Из семи человек расчета, куда попал Фазлутдинов, трое уже побывали в боях. Зато из четырех необстрелянных бойцов один был такой неловкий, какого специально искать будешь — не найдешь. Больше всего ему не везло с обмотками. И разматывались они, как назло, в самый неподходящий момент. Прозвучит команда «К бою!», расчет бросается к орудию, и вдруг на полпути — свалка: обмотка размоталась (а она длиной — два метра!), кто-то наступил — и горе-боец упал под ноги бегущим.


Такая сцена хороша для комедии, а тут не до смеха. Пришлось Фазлутдинову учить бедолагу тому, как надо управляться с обмотками.


Пока в каждой батарее соревновались за лучший расчет, командирам удалось «выбить» дополнительное количество снарядов. Объявили, что учебную стрельбу будут [106] вести все расчеты: на каждую пушку отпущено по три снаряда.


Этот день для полка стал настоящим праздником. С утра с музыкой и песней направились за город. Пушки, шанцевый инструмент на этот раз казались необычно легкими.


По команде «Огонь!» подпрыгивают пушки, и эхо разносит гром залпов далеко окрест. Командиры придирчиво осматривают продырявленные мишени — фанерные щиты. Выявляют самых метких.


Слегка оглохшие от грохота, возбужденно обсуждая стрельбу, возвращаются бойцы в казармы. Бригада была уже сформирована и не умещалась в клубе, пришлось занять близстоящие дома, поставить палатки.


В этот день отличились и повара — приготовили вкусный ужин, так что праздник завершился на славу.


На другой день в каждом расчете был проведен тщательный анализ стрельб. Командиры дали небольшой срок для исправления допущенных ошибок. И бойцы почувствовали, что недалек тот день, когда им придется встретиться лицом к лицу с завоевавшим полмира врагом.


Дорога на фронт

28 июня 1942 года. Время подъема в тюменских казармах еще не наступило, но Фазлутдинов уже проснулся и с удивлением смотрел на рядового Степанова, который, вернувшись с ночного дежурства, не бросился на кровать, а начал тщательно бриться и подшивать к гимнастерке свежий подворотничок.


— Ты что, на свидание собрался? — спросил Лутфей шепотом и еще больше удивился, услышав в ответ взволнованное:


— Я стоял на посту у штабной машины и помогал командирам укладывать деловые бумаги. Выходит, снимаемся... Проститься надо с Надей...


Как ни старался боец, сдавший на пост, не будить товарищей, но тихий голос его был услышан не только Фазлутдиновым. [107]


И вскоре в казарме уже никто не спал. Все были возбуждены, испытывая противоречивые чувства: наступил день, который ждали — но сколько жизни отпущено после него?


И вот подъем по боевой тревоге. За время обучения таких тревог было множество. Однако на этот раз приказано привести в порядок место стоянки: чтоб ни одной соринки! После завтрака — новый приказ, который не стал неожиданностью: побатарейно везти пушки на станцию.


К вечеру погрузку орудий закончили. И два состава загремели на запад — в ту сторону, откуда пришла война. Бригада выехала на фронт в составе 4-й истребительно-противотанковой дивизии.


Поезда шли на большой скорости. Готов обед, но нет возможности на ходу раздать его по вагонам. Это удалось сделать лишь на короткой остановке, когда меняли паровозы. Разносчики больших обеденных термосов действовали сноровисто.


Более длительная остановка произошла в Челябинске, где приняли пополнение.


Промелькнули Уфа, Ульяновск, Рязань. Утром остановились на подмосковной станции. Здесь узнали о том, что штаб бригады расформируется. Бригада получила наименование «отдельной».


Прозвучал приказ выгружаться. Пешком двинулись в бывший летний лагерь Пролетарской Московской дивизии. Пришли и опешили от увиденного: казарма прошита пулями, кое-где обуглена. Стоящие рядом строения изувечены снарядами. Дыры залатаны на скорую руку. На земле валяются стреляные гильзы от отечественных и немецких патронов, вражеские каски, противогазы.


Лагерь находился на временно оккупированной территории. Здесь осенью 1941 года шли яростные бои.


Необстрелянные солдаты смотрели на мелкие, наспех вырытые окопчики, стараясь представить в них людей, всю картину боя. Радист Юрий Рожин заинтересовался [108] валяющейся коробкой противогаза и уже наклонился, чтоб поднять ее, но проходивший мимо старший лейтенант резко остановил его, а потом чуть мягче объяснил:


— Фашисты — мастера на всякие ловушки. Тронешь коробочку и — взлетишь на воздух. Вообще, не ходите далеко от казармы. Здесь еще много невзорванных снарядов, мин, гранат.


В этом лагере бригада пробыла недолго. Остановку в Апрелевке сделали, чтоб доукомплектоваться техникой и людьми. Особо тяжелое положение сложилось с машинами для перевозки пушек и других орудий. Несколько английских автомобилей марок «Остин» и «Бикфорд», поступивших в распоряжение бригады, помогли лишь частично. Пришлось послать бойцов с приказом задерживать любые грузовики с гражданским грузом.


В числе тех, кто выполнял эту задачу, были младший сержант Марфин и рядовой Фазлутдинов. Они долго стояли на обочине дороги. Машин много, но все военные. Наконец показалась видавшая виды полуторка с кабиной из фанеры. Она везла доски, на которых сидели два грузчика.


Когда военные остановили машину и приказали разгрузиться и следовать на станцию, водитель, мужчина средних лет, посмотрел растерянно, но подчинился беспрекословно.


К утру бригада была полностью укомплектована техникой. Увеличили до полного штатного расписания и личный состав. Снова поезда с курьерской скоростью понеслись на юг. Везде им светил зеленый свет. Города, станции только мелькали. Позади остались Рязань, Ряжск, Мичуринск. Движение продолжалось без остановки и ночью. С неба составы прикрывали истребители.


Бойцы сосредоточенно молчали, а если и переговаривались, то лишь пытаясь угадать конечную станцию.


На рассвете прибыли на большую узловую станцию Грязи и ужаснулись тому, что по всей станции в пыли и [109] грязи лежали трупы людей, лошадиные туши. Бинты, лекарства, продукты, овес — все перемешалось.


Как выяснилось, накануне здесь скопилось несколько эшелонов с пехотой, кавалерией, продуктами, медикаментами. Немецкие бомбардировщики налетели перед самым прибытием составов с бригадой...


Вот оно, настоящее лицо войны, каждая черта которого — смерть и разрушение. Сжав зубы, смотрел Фазлутдинов на солдата, лежащего ничком в неловкой позе, закрывшего голову рукой да так и оставшегося недвижимым; на лошадь, хрипящую в предсмертных судорогах; на руку, оторванную взрывом и валяющуюся на земле, словно сухая ветвь в лесу...


Фазлутдинов стоял в оцепенении посреди кровавого месива, пока не прозвучал приказ помочь станционным рабочим восстановить взорванные участки пути. С этой работой справились быстро, и снова застучали вагонные колеса.


Когда эшелоны были на пути к станции Усмань, далеко в небе возникли четыре точки. Они приблизились и превратились в самолеты со зловещими крестами. Два наших истребителя ринулись в бой, но не смогли помешать «мессершмиттам» обстрелять составы. Боец, сидевший неподалеку от Фазлутдинова, застонал. Рукав его гимнастерки окрасился кровью.


Раненые, убитые — и в других вагонах. А вражеские самолеты улетели невредимыми. Очереди из пулеметов, стоящих на первых и последних платформах каждого состава, не достигли цели.


Чем ближе к фронту, тем горестнее выглядел ландшафт. Деревушки, железнодорожные строения разрушены и сожжены. Кое-где еще вздымается огонь. Обезображенная земля взывает о мести.


Медленно продвигаются вперед составы. Перед ними идет ремонтная летучка, с которой то и дело спрыгивают рабочие, чтобы починить развороченные пути. [110]


Бригада получает задачу

Так вот медленно, в какой-то напряженной, хрупкой тишине доехали до Усмани. Здесь эшелоны встали. Из окон и дверей вагонов солдаты видели, как командир бригады полковник Тютрин встретился с каким-то крупным военачальником. Они пошли вдоль состава и поднялись в вагон, где располагался штаб бригады.


Лейтенант Халтурин вышел из своего вагона, прошелся до здания станции, чтоб размять ноги. Слово «здание» плохо вязалось с одноэтажным деревянным домиком, из окон которого выглядывали дети. Лейтенант увидел разрушенную полусгоревшую казарму и понял, почему дети оказались в административном здании. Лишившись жилья, семьи рабочих и служащих станции перебрались сюда, а также в бани, землянки. И лишь чудом уцелевшая от взрывов водонапорная башня не несла на себе следов разрушения.


На станции Усмань эшелоны простояли недолго. Как только член военного совета Воронежского фронта покинул офицерский вагон, туда вызвали командиров подразделений. Не успели они развернуть карты, как поезд тронулся. Речь полковника Тютрина звучала под стук колес. Невысокий, коренастый, с открытым русским лицом командир бригады говорил, как всегда, ясно и кратко. Офицеры уважали его за опыт, а особенно — за справедливость и доброту, не мешавшие Петру Петровичу требовать с людей, с которыми его связывали дружеские отношения, больше, чем с других.


Несколькими фразами обрисовал он обстановку на Воронежском фронте и поставил задачи для каждого подразделения. В целом бригада должна была закрыть брешь, пробитую в нашей обороне немецкими танковыми соединениями на Воронежском направлении. Фашисты создали здесь многократный перевес в силах. Наступая, враг рассчитывал окружить и уничтожить советские полки и [111] дивизии западнее Дона, чтоб расчистить себе путь к Волге и Кавказу.


— Торопятся фрицы. Не терпится им сыграть на своих гармошках победный танец.


— Сыграют. Похоронный марш!


— Скоро им будет не до музыки. Потеряют губные гармошки вместе с губами и головами!


Этот разговор происходил между командирами частей бригады после совещания. Поезд шел медленно, но офицерский вагон покачивало так, что пустые стулья в салоне передвигались, словно живые. В спальном отделении вагона обменивались впечатлениями от только что услышанного, смотрели в окна, изучали карты, готовясь к обороне.


В солдатских вагонах играли в домино, пытаясь отвлечься от угрожающей действительности. Перечитывали письма из дома, подолгу рассматривали фотографии любимых девушек, жен, детей. И вся бригада — от рядового бойца до командира — напряженно вслушивалась, стремясь различить сквозь стук колес уже знакомый вой вражеских самолетов.


В этих медленно передвигавшихся ящиках люди чувствовали себя беспомощными, как в ловушке, понимая, что состав почти беззащитен и с воздуха представляет собой хорошую мишень.


К боевым позициям

В ночь с 8-го на 9 июля эшелоны встали на одном из перегонов, неподалеку от станции Графская. Прозвучал приказ: «Разгружаться!» Выпрыгнув из вагонов, бойцы протирали глаза, ежились от ночной прохлады. Какое-то время они стояли в нерешительности. Пушки и автомашины вкатывали с погрузочных платформ, — а как их снять прямо на землю?


Растерянность длилась недолго. Прозвучала команда: «Лес валить!» И завизжали пилы, застучали топоры. [112]


На рассвете установили подмостки, начали спускать по ним пушки. Тут раздался вой вражеского самолета. Он пролетел прямо над головами и, конечно же, засек эшелоны. Объяснять, чем это грозит, не нужно было никому. Откуда только силы взялись! Машины и пушки сняли тотчас, на руках перенесли через небольшое ржавое болото и скрылись в лесу. Здесь, под кронами деревьев, наконец почувствовали себя в безопасности. Подцепили орудия к машинам, погрузили имущество бригады в кузова. С наступлением темноты двинулись в сторону фронта.


Слово «фронт» не было новым: вот уже год как не сходило со страниц газет, переходило из уст в уста. Но здесь, в прифронтовом лесу, оно прозвучало иначе, чем в тылу. Короткое слово наполнилось конкретным смыслом, выросло, оттеснив все другие понятия. Но иного пути, чем на фронт, нет. Так думал Юрий Владимирович Рожин из Алапаевска, который работал слесарем, был на брони и все же добился, чтобы его взяли на фронт. Нечто подобное испытывали бывший студент Московского института цветных металлов и золота, а ныне лейтенант, начальник химической службы бригады Аристарх Петрович Поляков; уже знакомый читателю Лутфей Сафиевич Фазлутдинов и многие другие бойцы, попавшие на фронт впервые.


Передовая была где-то рядом, но ни взрывов, ни стрельбы не слышно. Не тронутый войной лес хранил дремотную тишину. За каждым поворотом накатанной дороги солдаты ожидали увидеть картину, близкую той, что наблюдали на станции Грязи. Но пейзаж не менялся. Лесная тишина нарушалась лишь ровным гудением моторов. И это спокойствие у самого фронта тревожило еще больше.


На опушке машины свернули с дороги, остановились. Последовала команда: «Выгружаться!» Лишь когда высадились из машин и пошли по дороге, тянувшейся вдоль разбитого взрывами железнодорожного полотна, прорезался грозный голос войны. Где-то, казалось, совсем рядом, [113] били орудия и рвались снаряды. Беспокойно стало и в небе. Там советский и фашистский самолеты вступили в короткий бой...


Бригада шла в расчлененных строях. Эта предосторожность, была необходима, чтобы сократить число жертв в случае воздушного налета или артобстрела. И тут уже каждый боец ощутил себя на фронте. Вот-вот, может быть, через несколько минут начнутся события, которых ждали, к которым готовились на станции Алтынай и в Тюмени.


Нужно было во что бы то ни стало отыскать линию фронта и обеспечить безопасную дорогу к ней. Тем более что оборону занимали ночью. Эту задачу поставили перед бойцами сводного взвода. Они должны служить «маяками» — встречать свои подразделения. И вот семеро красноармейцев сели в кузов грузового автомобиля.


Ехали лесом. Начало смеркаться. Молчавшие, словно затаившиеся деревья чем дальше, тем больше казались враждебными. Напряженно вслушиваясь, молчали и бойцы. Рядом с ними в кузове кроме личного оружия стояли три ящика гранат.


Вначале на перекрестках дороги бойцы высаживались по приказу командира. Но машина уходила все дальше в неизвестность, и красноармейцы начали вызываться добровольно. Одним из последних из кузова выпрыгнул двадцатилетний Сергей Овсянников. Он присел на траву, положив у ног гранаты, и когда затих шум машины, начал напряженно вслушиваться. В случае появления немцев решил драться до конца.


В засыпающем лесу было тихо. Иногда лениво, негромко вскрикивали какие-то птицы. Но ничто не говорило о близком присутствии людей. И напряжение спало. Лес уже не казался враждебным. Пусть боятся немцы. А Сергей — на своей родной земле.


Под утро с той стороны, откуда приехал, он услышал подходивших товарищей. Взвод выполнил поставленную [114] перед ним задачу. Бригада приблизилась к местности, на которой им предстояло занять оборону.


А до этого на станции Сомово краноармейцы наткнулись на разбомбленный состав с продовольствием и другими ценностями, которые, очевидно, пытались вывезти из Воронежа. Между обломками вагонов шныряли местные жители. Пришлось поставить оцепление, чтобы охранять ценности до того, как за ними можно будет послать машины.


Такая возможность возникла, когда бригада заняла намеченные позиции. Пока же с дороги, идущей вдоль полотна, батареи сворачивали влево, направляясь в села Отрожка, Придача, Монастырщина. Четвертая батарея под командованием старшего лейтенанта Василия Михайловича Морозова, составлявшая резерв бригады, заняла огневые позиции в районе села Репное.


Глазам бойцов бригады Воронеж открылся в то время, когда он был весь в огне. Идет сражение. Слышны залпы орудий, взрывы. Но разобраться, где вражеские, а где наши части, невозможно.


На подходе к селу Придача подразделения бригады были обстреляны сразу из нескольких пулеметов. Враг обнаружил себя, и бойцы почувствовали облегчение, ведь до этого ожидали нападения отовсюду. Атаковали передовые части фашистов, переправившихся на восточный берег. Удалось оттеснить их назад, за реку, частично уничтожив. Глядя на беспорядочно отступавших врагов, кто-то из красноармейцев сострил:


— Вишь, как чешут — не догнать! Сразу видно, что высшая раса!


Раздался смех. Настроение поднялось. Один из артиллеристов радостно сказал:


— Во разогнались! Так могут не остановиться до самой границы!


Но на этот раз никто не засмеялся. Провожая фашистов взглядами, бойцы видели обрывистый берег высотой [115] с восьмиэтажное здание и понимали, что враг находится в более выгодном положении. Пойма реки, за которой закрепились наши войска, отлично просматривается и простреливается.


Бригада подоспела вовремя. Заняв Воронеж, фашисты спешно строили оборонительные сооружения. Пушки взяли на прицел вражеские объекты и вели по ним огонь. Вскоре телефонисты наладили надежную проволочную связь со штабом.


Тяжелей пришлось отдельному противотанковому батальону бригады, а точнее — одной из его рот. Она наткнулась на минометный огонь в то время, когда переходила летное поле Воронежского авиазавода. Здесь, на открытом со всех сторон месте, бойцы оказались, как на ладони. Залегли в густую высокую траву и заснули, чему потом удивлялись сами. Над головами свистели мины, взорванная земля взлетала в небо, а бойцы, поднявшиеся в этот день еще до рассвета и долго шедшие пешком, спали, как в детстве, на животе, и так крепко, что не проснулись от внезапно наступившей тишины.


Когда враг прекратил огонь, из травы показалась лишь одна голова — старшины роты Малеванчука. Он, как положено, был замыкающим и, поднявшись, смотрел впереди себя. «Это был самый настоящий старшина, — вспоминает Степан Назарович Островский, — строгий, требовательный, образцово дисциплинированный. Он держал роту в ежовых рукавицах». Но, видно, и на старшине сказались усталость, нервное напряжение последних суток. Не увидев ни одного бойца, Малеванчук поспешил в штаб батальона, который расположился в селе Придача, и доложил, что вся рота погибла.


А «павшая» рота в это время заняла оборону, проверила личный состав и установила, что все живы-здоровы (только два бойца получили царапины), но пропал старшина. Командир роты лейтенант Усов тут же написал донесение и отправил с ним Островского как человека [116] опытного (тот уже воевал, был ранен) — в штаб бригады.


Когда Степан Назарович появился там, на него смотрели как на выходца с того света, а комиссар Шакиров крикнул: «Где Малеванчук? Давайте его сюда!»


Старшина, поспешивший с донесением, был разжалован в сержанты.




следующая страница >>