uzluga.ru
добавить свой файл
Александр Иванович Герцен


СКУКИ РАДИ

Александр Иванович Герцен


СКУКИ РАДИ (1869)


I


Я сел в вагон в самом скверном расположении духа, - ехать в путь,

когда не хочется, скучно; ехать на лечение - еще скучнее... но чувствовать

себя ко всему этому совершенно здоровым... этого и выразить нельзя...

Быть не в духе, скучать, капризничать можно, когда кто-нибудь этим

огорчается, занимается, когда кто-нибудь развлекает, а сидеть в вагоне и

знать, что никому дела нет до этого, что никто не обращает внимания, это

выше сил человеческих.

Я попробовал придраться к соседу за то, что у него дорожный мешок

велик, и нарочно сказал ему: "Ваш чемодан мне мешает". Дурак извинился и

переложил с кротостью мешок на другое место.

Поэты говорят, что вынести они могут многое, но что им надобно пропеть

свое горе... Пропеть кому-нибудь - петь без уха слушающего так же трудно,

как легко петь без голоса... Уха-то, уха пригодного у меня недоставало.

"Впрочем, - подумал я, - поэты для большего удобства поют чернилами, а я

буду капризничать карандашом..." Затем я вынул из кармана только что

купленный "Memorandum" и еще раз окинул взглядом соседей. Их было четверо -

четыре в четырех углах. Когда это они успели забиться, сейчас нас спустили

из salle d'attente [зала ожидания (фр.)]. Что за безобразные рожи| Надобно

правду сказать, род человеческий некрасив. Через две станции трое вышли, и,

едва я успел броситься в угол, взошли трое других, еще хуже, - так и

видно, что череп им жмет мозг, как узкий сапог, что мысль их похожа на

китайские ножки, на которых ходить нельзя, - слаба, мала, тесна... А жиру

вволю. Средний класс во Франции очень потолстел за последние двадцать лет.

Впрочем, на каком же основании ждал я Аполлонов Бельведерских в

случайном наплыве, который зачерпывала железная дорога chemin faisant

[попутно (фр.)], почти не останавливаясь.

Красота вообще редкость; есть целые народы из меньших братии, у

которых никакой нет красоты, например, обезьяны со своими ирландскими

челюстями, молодыми морщинами и выдавшимися зубами, лягушки с глазами

навыкате и ртом до ушей... Да и часто ли встречается красивая лошадь,

собака? Одна природа постоянно красива, потому что мы на нее смотрим

издали, с благородной дистанции; к тому же она нам посторонняя, и мы с ней

не ведем никаких счетов, не имеем никаких личностей, смотрим на нее как

чужие и просто не видим тех безобразий, которые нам бросаются в глаза в

человеческих лицах и даже в звериных, имеющих с нашими родственное

сходство. А присмотришься к лицам и, при всем их безобразии, не

отвернешься. Лицо - послужной список, в котором все отмечено, паспорт, на

котором визы остаются. И как это все умещается между темем и подбородком,

все, с малейшими подробностями, нескромностями и обличениями, все вываяно

бедными средствами мышц, жира, оболочек и костей! Недаром мне Фан-Муйден

говорил: "Чем больше я рисую, тем больше меня занимают лица, одни лица,

головы, физиономии; что за неисчерпаемое богатство оттенков выражений" - "и

невольных исповедей", - прибавил я.

Решительно, я слишком строго осудил тесные лбы, теснящие черепа,

толстые носы, глупые глаза, ненужные усы, - все оттого, что был не в духе.

Очень много уже бед было со мной еще до вагона. Перед самым отъездом

оторвалась пряжка у чемодана. Господи, как смешно, беспомощно стоит наш

брат перед такой бедой... Если б нас между Расином и Шиллером немного учили

шилу да игле, взял бы да починил, а тут комическое отчаяние и мрачные

рассуждения. Только что я успокоился на том, что без пряжки можно

обойтиться, стоит запереть чемодан, - ключ пропал! Сейчас был здесь, вот на

этом столе, как теперь вижу; перерываю, перебрасываю все - ключа нет, и я,

утомившись, сел на стул, самоотверженно скрестив руки на груди. Рази, мол,

судьба, если еще есть стрела.

Какое счастье было в старые годы, когда при ремне, при ключе состоял

камердинер, и на нем можно было взыскать, зачем перегорел ремень и зачем

сам потерял ключ. Ничего не может быть вреднее для здоровья, как именно то,

что нельзя выместить на ком-нибудь беду, - поди тут и берегись.

Лонже, знаменитый физиолог, Лонже de l'lnstitut, его авторитета не

отведет никто, раз подымался со мной в Монпелье, по улице, идущей вверх от

Медицинской школы.

- Куда вы торопитесь? - сказал он мне, останавливаясь. - Не у всех

такие легкие, как у вас, я вот не могу перевести духа. Погодите минуту, я

вам расскажу, отчего я задыхаюсь: это очень любопытно. Вы, верно, знаете

старого дурака (здесь он назвал одного академика, которого имя так громко,

что я не хочу обозначить его даже предательскими заглавными буквами), il

est tout ramolli [он совершенно выжил на ума (фр.)] а все презлая бестия;

меня он терпеть не мог и врал на меня всякую чушь; я долго спускал ему, но

наконец решился ему дать урок. "Как, - говорю я ему, - вы, негодный

старикашка... - и взял его за плечо (при этом он сделал на мне повторение

манипуляции, - я хоть и не ramlli, но чуть не вскрикнул), - говорили то-то

и то-то, да в заседании института, знаете ли, что таких негодяев,

клеветников, как вы..." А старик, перетрусивши, растерялся, начал

извиняться, уверял, что он не то говорил, что он вперед не будет. Я бросил

его и выбежал вне себя на улицу; ветер был скверный, я пришел домой, и на

другой день, monsieur, у меня сделалась pleuresie [плеврит (фр.)],

monsieur, и вот отчего я задыхаюсь. Не будь этот урод такой подлый, я бы

ему дал пинка, два пипка, и этим вся первая буря разрешилась бы покойно и

естественно, и у меня не было бы плерези, и я не задыхался бы! Экой изверг!

А ключей все пет; что же, я буду делать без них? "Sonnez pour Thomme

de charge trois fois" ["Коридорному звоните три раза" (фр.)], встав, тихо и

торжественно подошел я к звонку, жму три раза пуговку, входит горничная:

"Нет ли, madame, веревки, перевязать чемодан?" - "De la ficelle autant que

monsieur voudra" ["Коридорному звоните три раза" (фр.)]. Она приносит

веревку, я шарю в кармане, чтобы сыскать франк, и нахожу ключ. Фу, как

глупо! Я с ненавистью посмотрел на его бородку, на его дырочку, даже

швырнул его на пол, потом поднял и бросился в омнибус. Мелкий дождь,

начавшийся с утра, продолжался.

В омнибусе, очень сальном и пропитанном особым, но скверным запахом,

который распускался в весь букет в сырую погоду, были отмежеваны местечки

для тощих и почти беспозвоночных французов. Втеснившись кое-как, я открывая

окно, я сказал молодому человеку, сидевшему против меня:

- Как это странно, что в Париже такие же скверные и неудобные

омнибусы, как были лет двадцать тому назад; в Лондоне, в Швейцарии, везде

омнибусы гораздо лучше.

Молодой, человек сконфузился, даже покраснел. Да, - сказал он, -

конечно, этот омнибус не из лучших, но есть прекрасные другой компании;

впрочем, обратите внимание на лошадей: какие лошади!

Лошади были посредственные, но патриотизм велик. Что вы сделаете с

страной, которая так упорно, так ревниво, так глупо, так упрямо верит, что

она - краса всей планеты, что Париж - "образцовый хуторок" человечества и

фонарь, зажженный на планете, по свету которого она гордо несется по своей

орбите? Дело вовсе не в том, чтобы быть хорошим или счастливым, а в, том,

чтобы веровать в свое превосходство и счастье..


II


Между тем мои соседи - не в омнибусе, а в вагоне - поразговорились...

- Ну, что же скажете?

- Я боюсь одного, что Прим - un ambitieux [честолюбец (фр.)] и

эгоист.

- Это может быть. В генералах нет никогда проку... Заметьте, у нас

все генералы были реакционеры: Ла-морисьер, Шангарнье, один Шаррае остался

верным демократии, но зато он был полковник, а не генерал.

- Все же он будет вынужден провозгласить республику, а это

что-нибудь...

- Никогда не провозгласит, - заметил третий угол несколько хриплым

голосом. Голос этот издавал седой, подстриженный под гребенку господин лет

пятидесяти, с лицом Пелисье.

- Да на какой им черт республика? - одно слово, названье! Испании

надобно либеральную власть, порядок и свободу, а не республику. Я знаю

Испанию.

- А вы бывали там?

- Да, то есть не tov чтобы в самой Испании, но бывал в Байоне. Я

работаю в Маконах и по этой части бывал в Байоне.

- А я так думаю, что если только Англия, стоящая на дороге всякого

прогресса, не воспрепятствует, то испанцы провозгласят республику.

- Вы ошибаетесь самым глубочайшим образом. Испанец слишком горд,

чтобы быть без короля. Гранд какой-нибудь, весь покрытый звездами, как они

представляют себя на фотографических карточках, перешедши спальней

Эскуриала, - никогда не согласится быть простым гражданином.

- Да ведь рано или поздно, - заметил несколько подавленный глубокими

политическими знаниями говорящего молодой человек, - Европа будет же

республикой.

- Европа?.. Никогда, - заметил решительно Пелисье, работавший в

Маконах, и даже провел рукой, как будто срезывая всякую возможность.

- Что же вы говорите, - а Швейцария?

- Тут-то я вас и ждал. Помилуйте, будто это республика? Я сам бывал в

Женеве насчет божоле [сорт вина], - черт знает что такое. Вся Швейцария -

клочок земли, да и то еще негодный, покрытый горами да скалами, и этот

клочок разделен на двадцать, что ли, клочочков, из которых каждый,

милостивый государь, считает себя, туда же, самодержавным, свободным

государством, имеет свой суд, свою расправу - и настоящее правительство

не мешайся... Ведь это смешно. Ни силы, ни приличия, ни войска;

правительство не пользуется никаким уважением. Знаете ли, кто президент

Швейцарского союза?.. Наверное, нет. Да и я не знаю, - вот вам и

республика Я люблю, чтобы правительство было правительством, главное -

чтобы оно действовало, Faction e'est tout [деятельность - это все (фр.)].

Где же действовать, когда каждый кантон кричит о себе, тянет на свою

сторону? Силы нет, воли нет. Я сам люблю свободу, но надобно признаться:

республика не идет как-то к современным нравам, к развитию промышленности и

просвещенья.

- Позвольте! А Северные Штаты?

- Я их ненавижу, я... я их терпеть не могу. Для меня люди,

занимающиеся одними денежными выгодами, одной наживой, - не люди.

Разумеется, этим торгашам не нужно правительство: им достаточно конторы,

фактории. У них нет души, сердце не бьется, нет этого elan [порыва (фр.)],

как у нас. Ну, что же, заступились они за Польшу?

Молодой человек, подавленный Пелисье, замолчал и взял газету; я сделал

то же.

Папа зовет протестантов и католиков на вселенский собор и совет, чтобы

положить предел и преграду избаловавшемуся уму человеческому, конгресс мира

в Берне кладет прочное основание... война готовится со всех сторон... Все

мой Пелисье, работающий в Ма-конах...

"В высшее народное училище вызывается учитель чистой

математики. Желающий обязан - представить, сверх удостоверения своих знаний,

свидетельство в католическом вероисповедании". Вот это хорошо.

"Франция. Две женщины - мать и дочь, обвиняемые содержательницей

пансиона, у которой они жили на харчах, в том, что они, вопреки условию,

взяли с собой на работу съестные припасы (те, которые они имели право

съесть), были, несмотря на честное поведение и крайнюю бедность, осуждены

на три месяца тюремного заключения"... И это недурно... но скучно,

однообразно. Великий Пелисье! действительно, республика не идет к

современным нравам. II faut de Faction! [Нужна деятельность! (фр.)]


III


- Все по глупости-с, - оправдывается русский человек, когда ему

решительно оправдаться нельзя.

- Ты, стало быть, дурак! - говорит ему на это власть имущий.

- Не всем быть умным, надобно кому-нибудь быть "дураком", - отвечает

он, если имущий власть без боя.

Хотя, собственно, настоятельной крайности в дураках нет, но, пожалуй,

можно согласиться с этим извинением. Только отчего же, в свою очередь, нет

такой ясно сознанной потребности в умных? Мудрено ли после этого, что миром

владеют "нищие духом", там - как большинство, тут - как один за всех.

В сущности, все делается по глупости, только никто не признается в

этом, кроме русского человека, все ищут всегда и во всем умных причин и

объяснений и потому идут всякий раз направо, когда следует идти налево, - и

запутываются дальше и дальше в безвыходных соображениях и затемняющих

объяснениях.

Люди выбиваются из сил, отыскивая тайные пружины, спрятанные причины,

глубокие замыслы, сокровенные связи, злостные цели, коварные планы,

обдуманные ковы, - всего этого вовсе нет а Придумано после. Мир идет

гораздо наивнее и проще, чем кажется сквозь призму критики и рефлекций.

Девять десятых всех злодейств делаются по глупости и наказываются по

двойной, и это - не особенность злодейств, а вообще всех поступков,

особенно крупных. В самых решительных событиях жизни ум не участвует или

участвует, помогая глупости. Не по уму же люди, например, играют в карты, в

карты по уму играют одни шулеры, - оттого-то они и выигрывают всегда, пока

их кто-нибудь не поколотит по глупости. Не умом же собирал Споржен и легион

других торговых богословов в Лондоне тысячи занятых англичан на слушание

неимовернейшего вздора, проповедываемого ими.

"Вы, - кричал Споржен в Crystal Palase, - вы, ищущие Со вниманием не

дорогую цену ягненка для питания вашего тела и часто обманутые корыстным

торговцем, мы вам предлагаем агнца, вечно свежего, в питание души вашей, и

предлагаем даром" (он забыл цену за вход)...

Где же тут искра ума?

Где искра ума в гомеопатии?

Где искра ума в юмопатии и всех заклинателях, вызывателях?

Отчего весь мир видит ясно, просто, что война - величайшая глупость, и

идет резаться?..

Мудрено попять, и мудрено-то именно потому, что глупо!

Свет стоит между не дошедшими до ума и перешедшими его, между глупыми

и сумасшедшими, и стоит довольно давно и прочно, если же и не устоит, так

не ум же будет в этом участвовать, а бессмысленные физические силы.