uzluga.ru
добавить свой файл
Статьи Е.П.Блаватской

в одесскую газету «Правда»

(Составитель А.Д. Тюриков)


Из-за моря, из-за синего океана

(От нью-йоркского корреспондента «Правды»)1


I


Европейцы и американцы. – Знают ли в Европе американца. – Характеристика истого янки. – Как относятся в Америке к русско-турецкой войне? – Учение Монро. – Политические взгляды американцев.


Во всех странах света, – кроме Соед[иненных] Шт[атов] Америки, – народы проходят по избитой дороге жизни более или менее благоразумно. Так, напр[имер], немец родится, живет и умирает чинно и прилично, варьируя монотонность бытия лишь бочками пива да выказывая при случае свою долю патриотизма в хорах «Гаудеамуса» и «Wacht am Rhein’a»2. Тевтон со дня рождения до минуты смерти скромно ползет по жизненной тропе. Появление его в юдоле плача приветствуется улыбками розовой Минхен, смерть – слезами побледневшей Лизхен. Какова ни была бы его прошлая жизнь, а приличие заставит почти в каждом случае начертить на надгробном памятнике традиционное повествование потомству о «добром муже», «прекрасном отце» и «доблестном гражданине»; а прохожий – также из приличия – редко позволит себе усомниться в правдивости надписи. Уроженец de la belle France3 – антипод немца по характеру, устроив хронометр жизни с будильником для периодическо-политических волнений, дабы они не застали его врасплох, – ни в коем случае, однако, не позволит себе неглижировать дорогим сердцу ego4; скача на одной ножке, вприпрыжку, от одной революции до другой, он все же скачет осмысленно и рассудительно, хотя и по-своему. Он думает о завтрашнем дне и не забудет ни ежедневного petit verre d’absinthe5, ни беранжеровского lait de poule6 Бабетты7, ни ночного колпака в случае простуды. Француз, как и немец, проявляет амбицию на лестный некролог, хотя бы только на могильной плите. Англичанин – стоит на полдороге между немцем и французом. Уж самый его феноменальный эгоизм – отличительная черта нации – служит всем порукою, что он ни на один день не позабудет ни собственных, ни отечественных «интересов». Сын Альбиона быстро шагает вперед, раздавливая под широкой ступней слабейших и круто и ловко поворачивая «налево кругом», коль скоро представляется необходимость. Немец, француз, англичанин живут для будущего столько же, сколько и для настоящего. Но американец – чистокровный янки – это ягода совершенно другого поля...

Чем более я читаю отечественные и прочие европейские журналы, тем более убеждаюсь, что северный американец, т.е. самая достопримечательная амфибия Нового Света, совершенно незнаком его кузенам на «той стороне пруда». Европеец судит об янки – и воображает, что имеет право судить о нем по бесчисленным экземплярам туристов с этого полушария, постоянно снующим по земному шару. Но американец за границей и американец у себя дома – две совершенно различные штуки. Первый – в полном смысле слова хамелеон, окрашивающийся по самой своей природе и без малейшего усилия под цвет не только наций, но даже и той среды, в которой он – гость на час. В Париже янки делается французом; в Лондоне – чистокровным Джоном Булем. Насколько этот факт справедлив, свет может судить по юродствам, выкидываемым в настоящий момент экс-президентом Грантом8 и его семьей за границей. Грант, расставшись с Белым Домом, снова стал на уровень с последними гражданами Соединенных Штатов, он не имеет права ни на какие почести ни за границей, ни у себя дома. Даже во время царствования его в Вашингтоне газеты в силу свободы печати ежедневно обзывали его – и часто весьма справедливо – вполне непечатными терминами, начиная от нелестных эпитетов вора и мошенника до... чего вашему воображению угодно. А теперь Грант, приняв учтивость императрицы Индии и королевы Великобритании9 за должную дань, позволяет себе дуться на принца Эдинбургского10 и нашу великую княгиню Марию Александровну11 за то, что они не уступили ему в театре на острове Мальта первого места... Над этим курьезом все здешние газеты хохочут.

И так, повторяю, американца надо видеть у себя на родине, в этом громадном и на первый взгляд невинном пришлеце, «желтом доме», называемом Соед[иненные] Шт[аты] Америки, дабы судить о нем хотя [бы] с приблизительной аккуратностью. Широко раскрыты врата сего всемирного приюта и манят они постоянно и заманивают в пучину, зияющую за их пределами, всех нравственно кривых, слепых и хромых калек, бездомных Европы. И все это поселяется, женится, плодит детей и делается через несколько времени гражданами Северной Америки. Современный янки, поэтому, представляет из себя какой-то ненормальный состав из всех национальностей. В жилах его вы найдете кровь голландца, немца, ирландца, француза, испанца и даже кровь краснокожего индейца подчас. Потомки принцессы Покахонтас12, прелестнейшей дочери шефа индейцев Виргинии, которая спасла жизнь капитану Смиту13 в 1607 году и вышла замуж за капитана Рольфа, у нас весьма многочисленны и гордятся своим происхождением не менее потомков голландских Никербокеров (Knickerbocker)14, аристократов нью-йоркского штата. Понятно, что кровь первых сетлеров15 Нового Света, строгих английских и шотландских пуритан почти совершенно иссякла в современных поколениях. Американец последней четверти XIX стол[етия] просто-напросто какая-то olla podrida16, в состав которой входит и голландский сыр, и кайенский перец, и рыбий клей, и нитроглицерин, преобладающий преимущественно во всех политических и сердечных трансакциях17 американских граждан.

Оттого янки столь резко и отличаются от своих европейских прародителей. И поэтому самому он вместо того, чтобы ползти, как немец, прыгать, как француз, или хотя бы просто шагать с осторожностью, как кузен его англичанин, стремглав несется вперед, бешено и безостановочно увлекаемый вихрем жизни. Без единой мысли о будущем, забывая прошлое и живя лишь в одном настоящем, он не ведает преград, не замечает опасностей, не верит в возможность неодолимых препятствий. Громадные состояния наживаются в несколько дней, исчезают, как пустой призрак, в несколько часов. Миллионер вчерашнего дня сегодня либо сидит в тюрьме, либо просит подаяние; а нищий, которому я час назад подала милостыню, через неделю может раздавить меня в центральном парке под колесами одной модной баруши18 и копытами тысячных рысаков. Индивидуальных, собственных принципов либо самостоятельных воззрений ни в мире политики, ни в мире религии, ни в общественной, ни даже в домашней жизни у него положительно нет; а те, которые имеются налицо, суть коллективные воззрения той или другой партии, к которой он на то время принадлежит. Имя этим партиям – легион и каждой из них (вне области чистого барыша, впрочем) служит центробежной и вместе центростремительной силой знаменитый в Англии, как в Америке, символ общества, метафорически именуемый старой мистрис Грэнди19, т.е. фэшн20, респектабельность и «общественное мнение». Значение последнего, однако, для каждого имеет вес лишь в среде собственной его или ее партии. Имя «публики», достойной этого названия, простирается в их глазах лишь от центра до окраин магического круга, очерчивающего каждое гнездо партизан. Вне этого заветного волшебного круга, что бы ни говорила другая партия, сколько бы ни кричали враждебные газеты для нашего янки все трын-трава. Для него порицания всего остального мира представляются лишь каким-то глухим отдаленным жужжанием летней мухи, бессильным ворчанием того, что древние греки называли όχλος21 – неумытой чернью. Прибавьте к этому, что престарелая мистрис Грэнди, вращаясь единственно вокруг золотого тельца, сама мало заботится о внутренней гнили своих верноподданных, любуясь лишь на одну наружную позолоту сих лучезарных любимцев; что вследствие этого все фавориты ее – калифы на час и что, появляясь и исчезая на горизонте миллионов с быстротою падающих звезд в каникулярную ночь, уважение к доброму мнению даже собственной партии может удерживать этих баловней счастья только на самое короткое и неопределенное время, – и вы получите ключ к тайне, почему нигде в мире не происходит таких общественных чудес, как в Соед[иненных] Шт[атах] Америки.

В области религии американец столь же неблагонадежен, как и в политическом, и коммерческом мире. Перепрыгивая с легкостью и упругостью резинного мячика от одной партии к другой, американец так же легко перескакивает и от одной конгрегации до другой. Он не принадлежал бы ни к одной из них, если бы только не считалось «респектабельным» быть членом одной из многочисленных «деноминаций». Поэтому сегодня он баптист и республиканец, завтра – методист и демократ, через несколько дней смотришь – и он приписался к епископальной церкви.

– Зачем вы бросили церковь д-ра М., м-р С***? – спрашиваю я раз у знакомого и богатейшего маклера. – Разве баптисты лучше епископалианцев?..

– Право, не знаю, лучше ли они или хуже, – последовал хладнокровный ответ. – По-моему, оба эти пастора – humbugs (sic) (шарлатаны, мошенники – по-нашему). Но, видите ли, церковь д-ра М. вся в долгу, и уже предъявлено на сумму около 250000 долларов векселей. На днях ее должны продавать с молотка... Каждое воскресенье надоедали с просьбами о контрибуциях. Да к тому же баптисты ближе к моему дому... Да и семейство партнера моего перешло от методистов к баптистам, – так уж заодно.

Резон и вместе с тем образчик религиозного чувства янки.

Как мало Россия знакома с Америкой, как превратно и поверхностно даже ваша пресса судит иногда о ее политике, может быть показано в двух словах. Не говоря уже о ясно выражаемой надежде в некоторых частных письмах от весьма влиятельных лиц иногда – на возможность в будущем оборонительного и наступательного союза России с Америкой, мне случалось находить подобные намеки даже в московских и петербургских газетах, особенно в начале войны. Именно подобные фальшивые воззрения моих соотечественников – почти общее невинное убеждение, будто Америка симпатизирует русским, и, наконец, полное неведение о том, какую предательскую роль коммерция Соединенных Штатов играла здесь исподтишка во время войны, и поселили во мне полную уверенность, что для русских Америка с ее конституцией, политикой, нравами и обыденной жизнию, – в полном смысле слова, terra incognita22. Начнем с главного.

Америка не может – да хоть бы желала этого сама – не имеет права входить в союз с какой бы то ни было державой. Неужели у вас в России не слыхали о так называемом «Monroe Doctrine»?.. Более пятидесяти лет прошло с тех пор, как эта «доктрина» или, скорее, этот единодушно принятый тацитный23 закон постоянно брал верх над симпатиями народа. Далее постараюсь указать несколько поразительных примеров из истории Америки.

Всей Европе более или менее известно, что, начиная от 1823 года, политика Соединенных Штатов в ее отношениях с иностранными державами всегда придерживалась абсолютного строгого «нейтралитета». Причина этому следующая: тотчас после признания в 1822 г. независимости Мексики и провинций Южной Америки президент Соединенных Штатов Джеймс Монро24 представил на рассмотрение конгресса план, в котором предлагалось, во 1-х, не допускать европейских держав ни под каким предлогом вмешиваться во внутренние дела Нового Света и, во 2-х, так же строго воздерживаться и самим от вмешательства Соединенных Штатов в какие бы то ни было распри в Европе. Эта политическая черта и зовется здесь «доктриной Монро». Она была послана Монро в ежегодном «президентском послании» (message) конгрессу 2-го декабря 1823 года25. Раз принятая, она сделалась ненарушимым законом. Для уничтожения ее потребовалось бы уничтожение самой конституции, погром страны – революция: а до того много еще воды утечет, потому что если у северных американцев может что-либо назваться священным и неприкосновенным, то это конституция 1787 года. Но мудрость и прозорливость этого великого государственного человека, президента Джеймса Монро, была тогда же единодушно признана, и последующие события в мире политики вполне доказали американцам, как умно они поступили, сделав эту «доктрину» равносильной закону. В ней указывалось на необходимость нейтралитета уж по самому географическому положению Нового Света. Разделенные от остального мира целым океаном, Соединенные Штаты Америки не могли, во-первых, иметь никаких общих интересов с европейскими державами, а затем это самое изолированное положение служило бы им в случае вмешательства величайшей преградою к выставлению войск. В каждом случае оно бы повлекло за собой страшные расходы людьми и деньгами, в то самое время, как не раз эта игра во вмешательство «ne vaudrait pas la chandelle»26. Вот почему «доктрина Монро» осталась в силе. Быть может – и даже в действительности так, – доктрина эта представляет собой верх эгоизма; но как всему человечеству, так и американцам она до сей поры приносила очевидную пользу. Сравните с ней захватнические тенденции Англии, которая, притаившись среди морей, как гигантский полип – «Черт-рыба», и растопырив радиусом лапы с сосцами по всем направлениям земного шара, безустанно захватывает малые, как и большие добычи, тотчас же метаморфизируя каждую в «британский интерес», – и затем судите сами, которая из этих двух политик выгоднее для человечества? Америка говорит: «Не тронь меня, не лезь ко мне, и я тебя не трону, и к тебе не полезу». Выгода обоюдная. «Tout pour moi – rien pour les autres»27, – рычит Англия. Америка, положим, и добавляет: «Пусть они себе в старой земле хоть все до одного горло перережут». А Англия – предлагает для операции острейшие бритвы собственного изделия и очищает карманы побежденных «покойников», часто сама оставаясь в стороне.

Политика Монро выяснилась во время борьбы Греции за независимость, когда, несмотря на горячую единодушную симпатию к этому храброму народу, Америка и пальцем не пошевелила; она заявила всю силу свою и в то время, как Венгрия восстала против Австрии, и Кошут28 силой необычайного красноречия чуть было не произвел революцию в стране в пользу своего народа. Вся американская нация, как один человек, поднялась против Австрии; Кошута допустили уже произнести спич перед конгрессом, и была минута, когда многие чувствовали себя уверенными, что пылкий патриотизм венгерца-словака воспламенил всех членов конгресса и что Соединенные Штаты окажут пособие угнетаемому народу. Но уважение к полувековой политике победило индивидуальную симпатию – и Кошут не успел в своей миссии. То же самое мы видим теперь в отношениях Северной Америки к острову Куба. Граждане из кожи лезут помочь кубанам, снабжают их и деньгами, и оружием (конечно, секретно). Народ громко заявляет братскую симпатию, и правительство с затаенным чувством лучших пожеланий инсургентам остается все-таки непреклонным и по наружности хладнокровно взирает на этот смертельный поединок между Кубой и Испанией. Конгресс молчит – и «доктрина Монро» остается ненарушенною... Скажем более. Эта «политика невмешательства», так сказать, уже инстинктивно брала верх в сердцах государственных людей Соединенных Штатов долго еще до появления ее в послании Монро. Америка была многим обязана Франции в деле своей независимости: Франция помогала ей против англичан, и, когда вспыхнула революция и террор в самом начале административной карьеры генерала Вашингтона29, вся американская нация была за французов и против англичан. Но это не помешало «Отцу Америки», когда вновь явившийся от французской республики посол Женэ30 почти взбунтовал граждан Соединенных Штатов в пользу Франции, потребовать от правительства последней удаления опасного патриота из пределов Нового Света.

В то же самое время мы видим счастливый результат «доктрины» и в других отношениях: строго соблюдая неприкосновенность чужих владений, Америка требует такой же неприкосновенности и собственной территории. Слова Монро в его послании, советующие народу взирать на малейшую попытку со стороны европейских держав привить собственную систему правления к какому бы то ни было пункту нашего полушария, «как на прямую угрозу безопасности и миру Соединенных Штатов», приняты буквально. Поэтому, еле было маршал Базен31 расположился в Мексике с армией и розовыми надеждами на императорскую корону для избранника Наполеона III32, как статс-секретарь Сьюард33 учтиво попросил его эвакуировать подобру-поздорову слишком близкую к вашингтонскому кабинету территорию. Так как это случилось как раз после федеральной войны и Соедин[енные] Штат[ы] имели наготове миллионную армию, то будущий герой Меца и заблагорассудил удалиться восвояси без дальнейших безобразий. За «разбитые стаканы» заплатил бедный Максимилиан34.

Вот почему надежды неких русских – чистейшая утопия. Этот вынужденный нейтралитет не мешает, однако же, народу выказывать во время всякой европейской потасовки симпатию к той, либо другой стороне воюющих. В начале настоящей русско-турецкой бойни наших янки положительно тянуло на сторону русских. Весть о переходе армии за Дунай была встречена с восторгом. Но вот явился слух о неудачах, о «жестокостях», о варварстве русских солдат. Явились агенты Аристарха-бея35, греческого Иуды, предателя в Вашингтоне, а с ними и самодержный, всевышний и всемогущий