uzluga.ru
добавить свой файл
1
Спогад Ф. Лебединцева. Київська пиятика та чаювання. Після 6 серпня 1859 р.

  * * *

6-го августа, в день преображения господня, на Подоле случился большой пожар. Я пошел на пожарище почти в сумерки и неожиданно встретил там о. Ефима [Ботвиновского]; он тотчас всадил меня на свой скот и препроводил к себе на Старый Киев для свидания с объявившимся Тарасом. У меня невольно забилось сердце при мысли о скором свидании с человеком, которого я давно чтил в душе за его несравненный талант; молодое воображение рисовало его в каких-то причудливых, необыкновенных чертах; я думал о первой встрече, первом приветствии и, признаюсь, смущен был немало, не зная, с чего начать. Увы! скоро все мечты рассеялись, как дым, при виде глубоко-грустной картины: Тарас, которого не оказалось в комнатах, вскоре найден нами у ворот в преждевременном и отнюдь не непорочном сне. Указанное обстоятельство нисколько, разумеется, не уменьшило моего глубокого уважения к поэту и сердечных моих симпатий к нему, но повергло меня в неописуемое смущение, в котором я счел за лучшее удалиться в комнаты. Не меньше моего, кажется, смущен был и Тарас Григорьевич, когда кое-как разбуженный о. Ефимом, вошел с ним в комнату и увидел меня. «Ох, Зелена, Зелена!» - повторял он со вздохом, то глядя на меня, то опуская голову на грудь. Хотя радушный хозяин поспешил расшевелить нас наливочкою, но разговориться на сей раз мы никак уже не могли, и я скоро отправился к себе на квартиру.

На другой день, часов в 5-ть пополудни, Т. Гр. пришел ко мне и тут уже мы разговорились не по-вчерашнему. С первых почти слов он заговорил о задуманном тогда в Петербурге издании «Основы», ее задачах и целях, силах, способах и пр. Я в свою очередь сообщил Т. Гр. о готовившемся у нас периодическом издании, духовном и даже специальном, но с местным историко-литературным и церковно-проповедническим отделом, к сожалению, почти не тронутыми потом при выполнении. Тарас Гр. отнесся к нашему предприятию с величайшим сочувствием и одобрением, желал нам полного успеха, но в то же время, указывая на свое петербургское издание, широкое и более местное по своей задаче, заохочивал меня к участию в нем, просил указать других, готовых трудиться на этом поприще. Трудно было мне дать какой-либо удовлетворительный ответ на теплые задушевные слова земляка-поэта; никто в нашем заколдованном кружке не обмакивал еще пера для печати и сам я ничего также не писал и не печатал, кроме одной маленькой статейки, случайно и без моего ведома попавшей в том году в «Русскую беседу» 1

Была, правда, у меня на сей раз одна небольшая вещица, написанная мною по-малорусски, в виде образчика, для поддержания местной идеи, которую я проводил в программе нашего издания, но, боясь судьбы стихов Табачникова, я не вдруг и после некоторого насилия над собою решился показать ее великому моему гостю. Он попросил меня прочесть, и не успел я окончить, как он обеими руками взял ее у меня из рук и, закладывая в свой карман, сказал: «Тепер хоть ви мені що, а вже я вам і до віку вічного не оддам». Так и не отдал он уже мне моего, увез с собою в Петербург, читал землякам, восторгался чистотою речи, ее ритмом, речитативом, как говорил он мне сам, как писали мне другие. Он не мог надивиться, как сохранил я, пройдя школу, такую чистую народную речь, а меня удивляло самое его удивление.

«Ведь это та же родная речь, которой научила нас одна мать — Зеленая Дубрава, — думал я, обращаясь мысленно к поэту, давшему образцы бессмертной речи, — только владеем мы ею неодинаково, ибо неодинаковыми талантами наделил нас бог». Немного позже, когда с изданием «Основы» заговорили в ней на разных языках под названием малорусского, я понял причину удивления Шевченка моей немудрой речи.

Не помню, в этот ли раз, или при другом посещении, Тарас Гр. рассказывал мне, в какое недоумение привели его присланные ему П. А. Кулишем в Нижний Новгород известные «Оповідання Марка Вовчка», снабженные его предисловием. «Сижу я, бачите, в Нижньому та виглядаю того розришенія (ехать в Москву), як стара баба літа. Коли це присилає Пантелеймон оті оповідання і так уже їх захваляє та просить, щоб я їх прочитав і сказав своє слово. Я, звичайно, починаю спершу з передмови. І двох страничок не перечитав, згорнув та й кинув за лаву. — Пьфу, кажу; хіба не видно Кулішевої роботи. — Лежали вони там кілька неділь. Коли знов пише до мене Куліш, нагадує та просить, щоб скоріше перечитав або хоть так звернув. Тоді я розкрив посередині і читаю. — Е, кажу собі, це вже не Кулішева мова, і, перечитавши до остатку, благословив обома руками».

В эти первые дни свидания моего с Тарасом Григорьевичем он получил известия о том, что дело его приходит к благополучному контру и что ему будет разрешено свободно отправиться, куда хочет. Тарас Гр. заметно повеселел и вскоре перешел на жительство от о. Ефима Ботвиновского к фотографу Гудовскому, жившему на углу Мало-Житомирской улицы со стороны Крещатика. Тут мне пришлось побывать у него еще раза два по особому его поручению. Просил он меня поискать, не найдется ли где в Киеве списка его поэмы «Иван Гус», просил также принести ему для прочета большую тетрать малорусских стихотворений покойного ныне профессора К. Д. Думитрашка 2 Поиски за «Гусом» оказались совершенно безуспешными, а по поводу стихотворений Думитрашка, которые мы читали вместе, он выразил сожаление, что этот бесспорно даровитый человек вздумал перекладывать стихами оригинальные народные легенды, причем совершенно утрачивался иногда натуральный их букет. Гораздо большую услугу, говорил Тарас Гр., оказал бы науке ваш поэт, если бы записал дословно все эти легенды и рассказы, как они живут в устах народа.


вид старого києва з будинком (у центрі) художника-фотографа і. гу-довського, в якому жив т. шевченко в серпні 1859 р. фото. http://litopys.kiev.ua/

Вид старого Києва з будинком (у центрі) художника-фотографа І. Гудовського, в якому жив Т. Шевченко в серпні 1859 р. Фото. http://litopys.kiev.ua/


В поисках за «Гусом» Шевченко припоминал некоторые места из этой поэмы и мурлыкал их про себя; но и то, что можно было расслышать, давно улетело из памяти моей. Помню, что, живши еще у о. Ефима Ботвиновского, он записал карандашом на клочке бумаги следующие стихи из тирады о папе:

І на апостольськім престолі

Чернець годований сидить.

Людською кров’ю він шинкує

І рай у найми оддає...

О милий боже! Суд твій всує

І всує царствіє твоє.

По поводу тех же поисков случилось Тарасу Гр. познакомиться с столоначальником Киевской консистории, Данилом Кирилловичем Поставским, и узнать от него много малорусских анекдотов, которых он прежде никогда не слыхал. В числе их особенно заинтересовал его анекдот о молодой канонархине женского монастыря, посредством припевов к стихирам передававшей своей подруге весть об ожидающем ее свидании. Передавая мне этот анекдот во время прогулки по Крещатику, Тарас Гр. до того увлекся им, что, забывая о проходящей публике, далеко не вполголоса напевал: «Мене ждуть праведниці, а тебе, Палажко, на горі семінаристи ждуть, дендеже» и проч.

Случилось мне за короткое время моего знакомства с Тарасом Григорьевичем быть с ним вместе на одном семейном обеде, а в другой раз на скромном гуляньи на Оболоне близь Почайны. Радушнейший хозяин, пригласивший Тараса Григорьевича на обед, пожелал выдержать все предковские церемонии угощений, поэтому пили «стуканця» настоящей запеканки на калгане и баддяне, пили до борщу и после борщу, пили потому, что рыба в воде плавала, и потому, что она воду любила, полоскали зубы и на потуху пили. День был нестерпимо жаркий, в комнате — духота; к концу обеда Тарас Григорьевич, видимо, ослабел. Когда потом замужняя дочь хозяина села за фортепьян и под аккомпаниман его запела общеупотребительные тогда «Віють вітри» и «Їхав козак за Дунай» (изданий народных песен с музыкою тогда совсем еще не было), он стал непринужденно и с некоторым раздражением высказывать свое неодобрение всему этому наследию гр. Сарти и других италианско-малорусских композиторов.

Совсем иначе прошло чаепитие на Почайне, устроенное молодыми почитателями таланта Шевченка из чиновничьего и педагогического кружков. Компания была небольшая; собрались моди близкие; пили чай, расположившись на траве и вели беседу о прелестях киевской природы и Украины вообще, о минувших временах, о багатстве народной поэзии, о необходимости собирать памятники народного творчества и пр. и пр. Ничего лишнего не было ни в речах, ни в угощении; вечер прошел живо и закончился общим удовольствием. Дорогой наш гость был сначала задумчив и молчалив; потом мало-помалу разговорился, восхищался Днепром, Почайной 3, видом Киева, Андреевской церкви, Щекавицы, а когда солнце скрылось за горами, легкий туман пошел по Оболонью и вверху на чистом небе стали показываться то там, то сям ярко светившие звезды, Шевченко, стоя лицом к западу, своим чистым, серебристым, чуть-чуть дрожавшим голосом запел свою любимую песню: Ой ізійди, зійди, та вечірняя зіронько... И пел он с таким одушевлением, с таким глубоким чувством, что звуки этой песни и теперь спустя 26 лет отдаются в моих ушах. Воздух постепенно свежел; август давал себя знать и мы поспешили по домам.

Отъезд Шевченка из Киева в Петербург последовал так скоро и неожиданно, что я не мог ни проститься с ним, ни проводить его.

   

Ф. Лобода, Мимолетное знакомство мое с Т. Гр. Шевченком и мои об нем воспоминания, «Киевская старина», 1887, ноябрь, стор. 570 — 575. [Див. перекладhttp://i.ixnp.com/images/v6.7/t.gif]

Примітки

1 «Русская беседа» — слов’янофільський журнал, виходив у Москві в 1856 — 1860 рр. під редакцією О. Кошелєва та Т. Філіпова при активній участі I. Аксакова.

2 Думитрашко Костянтин Данилович (1815 — 1886) — поет і перекладач, магістр богословія.

3 Почайна — невеличка річка. В старі часи вона протікала через весь Поділ (Київ) паралельно Дніпру і впадала в нього трохи нижче Хрещатицького пам’ятника. У 80-х роках XIX ст. Почайни вже не було.