uzluga.ru
добавить свой файл
О ПОЧТОВОМ ТРАКТЕ


  1. Из книги:


Архангельский сборник или материалы для подробного описания Архангельской губернии, собранные из отдельных статей, помещенных в разное время в Архангельских Губернских Ведомостях. В 6 частях.


Архангельск. (Отпечатано) в Губернской типографии

1863 г.


Глава «Пути сообщения», Раздел «Почтовые тракты», Подраздел «Малые почтовые дороги», стр. 91.


Через Онегу и Кемь в Колу


Кольская дорога идет от Архангельска до г. Онеги, на 232 версты, по песчаным и болотистым местам. Наиболее затруднений на этом пространстве встречается у переправ через реки Собльзу и Сользу, в особенности весной и осенью1. За Онегой летом сухопутного тракта не существует. Почты и проезжающих в Колу до селения Кандалакши возят водою, а далее местами на лодках местами через реки и озера, местами пешком по почтовой тропинке. Казенные пакеты и другие известия из Колы достигают до Архангельска не ранее 3-х недель. По Кольскому тракту до Онеги на всех станциях содержится по 4 лошади, от Онеги до Кандалакши только по 2, а от Кандалакши до Колы, на расстоянии 213 верст, учреждено 7 станций, где вместо лошадей имеется по 4 оленя. Эти олени употребляются только зимою, летом же содержатели станций, лопари, обязаны все тяжести, как почтовые, так и проезжающих, переносить на себе. Поверстная плата с лошади по 1 ½ копейки серебром. Два оленя заменяют одну лошадь.


В Кандалакше, последнем русском селении по дороге в Колу, пересаживаются из саней в кережи2 и целиком - по льду речек, озер и болот, местами через крутые каменистые горы, идут от станции до станции, из которых некоторые находятся в зимних лопарских селениях, называемых погостами, а некоторые в особо для того устроенных хижинах. Перегоны между станциями от 18 до 35 верст. Почтовая дорога, так же как и проселочные между селениями в Лапландии, не пролегает постоянно по одному и тому же месту, каждый идет где удобнее, лишь бы миновать глубокие сугробы, ориентируясь на приметные горы, деревья и овраги. Одна метель может затруднить опытного ездока.

Лоари впрягают в кережку только одного оленя3, редко двух гусем. В кережку садится только один человек, или кладется до 5 пудов клади. Провожатый идет впереди, на особой кережке, прочие за ним. Обоз из нескольких кережек называется райда, провожатый райдник. )Олень тащит кережку за ремень, припущенный от хомута между его ног). При спуске райды с крутых гор, повод каждого оленя привязывается к корме предшествующей кережки, из задней выпрягают хорошо объезженного оленя и, привязав повод его к корме этой кережки, соединяют с предпоследнею, таким образом каждый олень удерживает предшествующую кережку, а задний две последние. Чтобы сохранить полозь кережки и придать ей более легкости на ходу по насту, дно ее обливается водою, превращающеюся от холода в тонкий слой льда. Во время метели райда обыкновенно останавливается. Для почетных проезжающих накладывают на кережку волчек, через что образуется экипаж, называемый болок - род нашей кибитки. Среднюю скорость езды с малой кладью можно положить от 8 до 9 верст в час, скорость не превышающая самой посредственной рыси лошади. Но преимущество оленей перед лошадьми в езде по Лапландии состоит в том, что олени не тонут в снегу и на привале, в пустыре, сами достают себе в пищу мох из-под снега.


  1. И.М. Ульянов, «Страна Помория» (о поездке в Унежму в 1979 г.):


За плечами рюк­зак, в руках ведро и приемник. Речку Ухту перешел вброд. Вот тут-то я воочию увидел, каким стал наш знаменитый Поморский тракт. Сгнили мосты через речки и ручьи, заросла дорога и канавы кустарником и травой, сгнил настил, появились болотины с застойной, ржавой, вонючей водой. Тракт, так много и долго послуживший поморам, теперь стал не нужен: редко кто проедет или пройдет, некому ходить стало. Его заме­нила железная дорога, идущая вдоль побережья Белого моря. Но дорога не проходит около моря, а за десять-пятнадцать, а в иных местах и за двадцать километров от него. От Унежмы до железной дороги надо идти по болотам семнадцать километров, а у Нюхчи она под боком – один ки­лометр.

Нюхотская половина тракта лучше. Тут есть возвышенности, полян­ки, а перед Половиной начинается сухая песчаная дорога. На Половине – избушка связистов. От избушки хорошей дороги хватает на час, потом грязь, болото, и так до реки Челицы.

Выбираюсь из болота, иду к морю. До моря тоже плохая дорога: грязь, вода, трава выше роста, а по тракту еще хуже и дальше, чем по морю. По морю до деревни семь километров, и идти веселей – видна деревня, и под ногой твердая дорога – куйвата.



  1. Марина Котцова, «Из Нюхчи в Унежму»


Все старые снимки домов и видов на деревню делал в 70-х годах мой двоюродный брат Толя, старше меня года на три. Именно о нем вспоминала тёта перед смертью. Они с бабушкой просто обожали его. В отличие от всей неугомонной детворы он был тихим, незлобивым, работящим мальчиком, резко выделявшимся на фоне нашей шумной ватаги и державшимся особняком. Дружил он только со мной и с Виталькой. Как и все мы, Толик беззаветно любил Унежму. Помню, как мальчишкой он все носился с фотоаппаратом, в то время когда все остальные подростки, в том числе и я, предавались праздному времяпрепровождению. А однажды мы с ним вдвоем проделали 35-ти километровое путешествие из Нюхчи в Унежму, о котором мне хотелось бы рассказать. Ничего удивительного в этом бы не было, если б не возраст путешественников – «восьмигодова» Марина и «одиннадцатигодовый» Толя. Я до сих пор допрашиваю маму, как она умудрилась нас, таких маленьких, отпустить одних: я бы своих ни за что не отпустила, тем более зная все трудности столь долгого и опасного (по крайней мере, для детей) путешествия. Помню только, что мы весь год канючили и упрашивали родителей отпустить нас, дело доходило до слез и скандалов. Мы с Толиком все же победили!

Этот путь так ярко запечатлелся в моем сознании, будто я только вчера проделала его. Благополучно доехав до Нюхчи, мы с ним без остановки направились в лес. Причем из-за застенчивости даже не спросили у местных о воде (имею в виду время отлива).

Шли по наитию. Нам повезло и к Ухте мы пришли как раз на убылую воду, поэтому перебрели ее без проблем. А надо сказать, что река эта буйная, каменистая, порожистая. В запасе было всего шесть часов, чтоб проделать двадцать километров до моря и успеть к отливу. Помню, Толик взял с собой не кого-нибудь, а черепаху, и на каждом привале выпускал ее «подышать свежим воздухом».

Путь, конечно, показался нам очень долгим, за каждым поворотом мерещилась избушка на Половине, от которой уже рукой подать до моря (километров пять-шесть). А ее все не было и не было. Усугубляли дорогу еще и сумки с бидончиками, которые, казалось, вытягивали руки до самой земли, а главное, категорически мешали отмахиваться от роя ненавистного комарья. Потом продирались через тресту выше головы, в которой не мудрено было затеряться, если бы не шум моря. Конечно же, мы опоздали к воде и вышли на куйвату, когда море уже повернуло назад.

Впереди виднелась Унежма с нашими любимыми вараками, и нам не захотелось ждать целых шесть часов до следующего отлива, поэтому мы рискнули проскочить эти пятнадцать километров, пока не придет полная вода. Не тут-то было! Стихия не спрашивает разрешения подождать, пока маленькие путешественники успеют добраться до цели. Повинуясь тысячелетнему распорядку вещей, море равнодушно и неотступно наступало на нас. Тогда-то я впервые увидела, как быстро оно прибывает, с какой скоростью заливает вода песчаные «волны» куйваты. Мы буквально бежали от него, а оно неслось за нами, наступая на пятки. Где-то на половине пути море загнало нас к болотам, и мы оказались у полосы старого сплавного леса, прибитого к берегу многие десятки лет назад, прогнившего и по большей части абсолютно трухлявого. Вот тут-то началась наша, в прямом смысле слова, спринтерская дистанция. Остановиться нельзя было ни на секунду, потому что прямо под ногами бревна рассыпались и если б мы не успевали перескакивать на следующее, не менее трухлявое, то просто провалились бы и переломали себе ноги. Так и скакали, как ошпаренные зайцы, с одного бревна на другое, оставляя позади себя лишь щепки. Выскочив на мох, мы свалились без сил. И тут, как в сказке, совсем рядом появился одинокий олень с ветвистыми рогами. Мы с Толиком так и замерли, заглядевшись на него. А он, не обращая на нас внимания, постоял в горделивой позе, словно рисуясь, и важно зашагал прочь.

Эта встреча будто вдохнула в нас новые силы и, забыв об усталости, мы отправились к реке, обсуждая красавца-оленя. Добрались мы до нее глубокой ночью, в самую что ни на есть полную воду. Разожгли костер и всю ночь сидели возле него, спасаясь от комариных полчищ. Ну а уж по утру перебрели реку и дошли до крайних домов, где увидели бегущую нам навстречу запыхавшуюся бабушку с веткой вереска. Оказывается, они с тётой всю ночь продежурили на Великой вараке, выглядывая нас, и только когда увидели костер у реки, поняли, что мы живы-здоровы.

Очень пригодилось мне это детское воспоминание, когда через тридцать лет в подобной ситуации я искала брод через реку Унежму. Как вспышка молнии, возникло в памяти – именно здесь мы жгли с Толиком костер, здесь и брод. Впереди призывно маячил Валькин огонек.


1 Дорога эта приведена в лучшее состояние попечениями Генерал-Губернатора Клокачева.

2 Санки из тонких досок, наподобие лодочки, с острым вздернутым носом, отрезанною кормою и низким широким килем, служащим вместо повода.

3 Самоеды впрягают по 3, даже по 4 оленя в ряд, в сани на широких полозьях.