uzluga.ru
добавить свой файл
  1 2 3 ... 9 10
Глава 2.

Оборона

Артиллерийская дуэль

Раннее июльское утро. Земля обезображена взрывами, как лицо оспой. Не закричит петух, не залает собака. Не увидишь мальчишек, идущих к реке с удочками. Деревни, расположенные на восточном берегу реки — напротив Воронежа, — обезлюдели. Брошенные хозяевами дома глядят сиротливо и мрачно. Но если внимательно присмотреться, то в избах, стоящих на берегу, можно увидеть пушки. Монастырщинка, Придача, Острожка стали основными позициями бригады, протянувшимися в общей сложности на двенадцать километров. Сосед слева — 100-я, справа — 121-я стрелковые дивизии. Бригада, заняв оборону, вошла в подчинение сороковой армии. Истребителям танков были приданы сто одиннадцатый и сто девятнадцатый отдельные стрелковые батальоны.


Пойма и река Воронеж отделяют наши войска от вражеских. Фашисты не могут наступать, но в Воронеже чувствуют себя в безопасности. Они грабят завоеванный город. Дома полыхают огнем. Видеть это мучительно. Красноармейцы рвутся в бой. Но не настало еще время наступления. В данный момент — задача сдержать врага. И по всей линии обороны роются траншеи, оборудуются огневые точки, укрытия, запасные позиции артиллерии. Инженерно-минный батальон минирует пойму реки. [117]


Наша линия обороны с высокого берега хорошо видна фашистам. Поэтому основные работы, все передвижения ведутся ночью. А днем, стоит только пошевелиться, через реку летят вражеские снаряды. И попадания их довольно точны. Разведчики донесли, что немецкий корректировщик огня сидит на колокольне, которая находится неподалеку от берега. Этот наблюдательный пункт нужно во что бы то ни стало уничтожить.


Попытались снести колокольню из 76-миллиметровых пушек второй батареи, которая заняла оборону в селе Придача. Однако стрелять с основных позиций разрешено лишь в крайнем случае. Вот почему грузовики вывезли второй взвод с двумя орудиями километра за полтора от места расположения батареи. Огневую позицию заняли на открытом месте, неподалеку от поселка авиастроителей, жители которого эвакуировались.


Операцию предполагалось произвести молниеносно: сбить колокольню и тотчас возвращаться назад. Окапываться посчитали излишним.


Пристрелку вели фугасными снарядами. Командир взвода лейтенант Дедов наблюдал в бинокль место взрыва снаряда и корректировал стрельбу.


После четвертого выстрела со стороны противника просвистел ответный снаряд. Он разорвался, перелетев место расположения взвода метров на сто пятьдесят. Второй снаряд довольно крупного калибра, посланный с высокого берега, не долетел метров пять — десять. Тут и новичкам стало ясно, что перестрелка кончится не в нашу пользу: позиция противника намного выгодней. Однако Фазлутдинов и двое других бойцов, оказавшихся под огнем впервые, молчали, не желая показать себя трусами. Все лишь вопросительно смотрели на командира. А тот невозмутимо продолжал наблюдение, словно взрывов и не было. Тогда наводчик первого орудия сержант Гончаров (он попал в бригаду после госпиталя) крикнул необстрелянному лейтенанту: [118]


— Товарищ командир, противник берет нас в вилку! Надо убираться!


— Без паники, товарищи бойцы! — крикнул в ответ Дедов. Но не успел он закончить фразу, как третий вражеский снаряд разорвался так близко, что осколки завизжали над головами и ударили в снарядные ящики.


Все поняли, что сейчас противник выстрелит залпом. И командир наконец скомандовал сняться.


Машины стояли неподалеку, за домами. Водители, не сводившие глаз с артиллеристов, моторы не глушили, поэтому подъехали мигом. Быстро подцепили пушки, побросали ящики со снарядами в кузова. И только успели отъехать, как на место, где стояли орудия, посыпались снаряды. Они создали завесу из пыли и дыма, под прикрытием которой машины ехали какое-то время. Но это продолжалось недолго. Противник увидел автомобили, когда дорога пошла на подъем. И тут началось! Снаряды рвались то справа, то слева, то впереди, то позади. В кузове, где ехал Фазлутдинов, наводчик Гончаров свалился набок, рядом с ним лежал в крови заряжающий, что-то истошно кричал подносчик снарядов.


Этот адский путь между взрывами продолжался несколько мгновений (машины нырнули в посадку, разъехавшись в разные стороны), которые показались вечностью. Фазлутдинов стоял в кузове, держась за кабину, стучал в нее, не замечая боли в руке, и кричал: «Быстрее! Быстрее! Гони!»


Но гнать было нельзя. Водители лавировали, меняя направление. И только благодаря этому снаряды, взрывавшиеся один за другим, не разнесли автомашины в щепки. Потеряв цель из виду, фашисты наугад пальнули по посадке еще пару раз и прекратили стрельбу.


Когда с кузовов начали снимать убитых и раненых, истекавших кровью, Фазлутдинову стало плохо. Он находился в таком состоянии, что посчитали ненужным брать его на похороны боевых товарищей. Лишь через два дня Лутфей [119] избавился от нервного шока. Но и после этого еще долго вспоминал он изуродованные тела однополчан.


Более двадцати пробоин насчитали на машине, где ехал Фазлутдинов. Осколок свыше пятидесяти граммов пробил правый борт кузова, оторвал Лутфею штанину ниже колена, оставив на голени черный нагар, и угодил в грудь Гончарова, сидевшего у противоположного борта. Из четырнадцати человек, участвовавших в неудачной операции, выбыла половина, причем трое были убиты.


Так прошло для Фазлутдинова первое боевое крещение. И хоть было оно тяжелым, болезненным, но не сломало, а закалило. Через два года дивизионная газета «Суворовский натиск» писала в заметке о парторге Фазлутдинове: «В бою личным примером воодушевляет на подвиги».


Солдатами, как известно, не рождаются. Неудачная операция не прошла бесследно для лейтенанта Дедова и всей бригады. Колокольню, где свил гнездо фашистский наблюдатель, сбили из 203-миллиметровой гаубицы, не понеся при этом потерь.


В дальнейшем артиллеристы успешно выполняли и более сложные задачи. Бывало, обнаружат цель, тщательно подготовят данные, определят место огневой позиции. И лишь тогда, выкатив орудие на близкое расстояние, поражали прямой наводкой. Пока опешивший враг приходил в себя, успевали скрыться.


Приметы

Когда на землю опускалась мгла, жизнь на восточном берегу реки Воронеж оживлялась. По данным, собранным днем, артиллеристы вели обстрел вражеских объектов. Командирам батарей пришлось перейти на режим сов: спать днем, а ночью бодрствовать, ибо под прикрытием тьмы фашисты могли начать наступление.


Как-то в августе лейтенант Халтурин, совершая ночной обход позиций, попал под минометный огонь и ощутил резкий [120] удар в кисть. Попробовал сжать пальцы. Получилось. Ощупал часы на руке и понял, что осколок угодил в них.


Это были большие карманные часы, подаренные отцом, а затем переделанные в ручные. Погнутая осколком задняя стенка хронометра поранила руку. Но если б не эта случайная защита, осколок отрезал бы кисть напрочь.


Глядя на изуродованные часы, бойцы качали головами: «Повезло!..» Здесь, на фронте, где то и дело приходилось хоронить товарищей, в каждом везении и невезении виделся перст судьбы. Вспоминали, что говорил, что делал погибший накануне смерти, и каждому слову, жесту, каждому незначительному обстоятельству придавали особый, пророческий смысл.


Известно, что мистические настроения овладевают людьми в тяжелые периоды жизни. А что может быть тяжелей фронтовых будней, когда нет уверенности даже в том, что доживешь до конца дня? Вот почему некоторые бойцы видели чуть ли не в каждом явлении вещий знак.


На улице одного небольшого города путь нашим машинам, везшим снаряды, пересекла монашка, одетая в длинное серое платье и такого же цвета шляпу с широкими полями, окантованными белой тканью. Молодая, привлекательная, выглядела она так впечатляюще, что старшина артиллерийского парка Р.И. Демин даже языком прищелкнул от восхищения. Однако шофер Иван Голо-вашкин, рядом с которым в кабине сидел старшина, испытал иное чувство. Затормозив, он сказал:


— Нельзя ехать. Несчастье будет.


— Довоевался ты, Иван, женщин начал бояться! — пошутил Демин.


Но машина не двигалась. Шофер, опустив глаза, бубнил:


— Плохо будет, товарищ старшина. Подождать надо.


— Наши ребята снаряды ждут, а мы здесь!.. Садись на мое место!


Этот случай произошел в январе сорок пятого года, когда бригада воевала на территории Венгрии. Позднее Иван Головашкин совершил героический поступок, потушив [121] огонь, возникший от осколка в кузове соседней машины, которая везла снаряды. Как видно, человек этот не был трусом. Однако вера в приметы не безобидна. В критической ситуации она могла обойтись дорого.


Здесь, под Воронежем, страх, вызванный суеверием, испытал ординарец лейтенанта Халтурина. Это был далеко не молодой человек, да и физической силой он не отличался, потому и решил командир взять его на нетяжелую службу. А дело было так. Дорога в село Монастырщина, где стояли замаскированные пушки, лежала через кладбище. Шли по нему как-то Халтурин и его ординарец, и дорогу им перебежала оставшаяся без хозяев черная кошка. Ординарец встал как вкопанный, схватил за руку командира.


— Нельзя идти, товарищ лейтенант! Не миновать беды!


Георгий Алексеевич возмутился: что за боец, который кошек боится! Командир решил дать верящему в приметы урок и приказал:


— Вперед марш!


Пришлось ординарцу подчиниться. Не успели миновать кладбище, как попали под минометный огонь.


— Я же говорил, товарищ лейтенант! — торжествующе-укоризненно воскликнул ординарец, когда стрельба закончилась.


Халтурин, стряхивая с плеч землю, отброшенную взрывами, усмехнулся.


— Если б ты не остановился, испугавшись приметы, мы были бы далеко от места взрывов. Да и то, как видишь, уцелели.


Судьбы

Однажды, идя по кладбищу, Халтурин бросил взгляд на свежевырытую могилу, но сразу не придал ей значения. Лишь на другой день, проходя той же дорогой, вспомнил о могильной яме. Ее уже не было. Кто и кого похоронил [122] здесь, когда в селе Монастырщина не осталось ни одного жителя?


Командир дал распоряжение разрыть могилу. Вместо покойника там были найдены тщательно упакованные тюки материала и ящик мыла. Ясно, что кто-то, воспользовавшись спешной эвакуацией, погрел руки на государственном добре.


Материя была передана портным бригады, мыло — в хозчасть, а Георгий Алексеевич задумался. Он пытался представить себе человека, который в то время, когда весь народ воюет, не жалея крови и жизни, крадет и прячет, рассчитывая, что, когда кончится война, он будет продавать ворованное по спекулятивным ценам — людям, отстоявшим Родину.


Халтурин размышлял о воре, а перед глазами стояло лицо недавно расстрелянного дезертира. Дезертир был писарем. Он и в бой-то не ходил, но испугался фронта так, что взорвал гранату в руке, хитроумно отведя ее за угол дома.


Случайно это видел оперуполномоченный. Членовредителя с оторванной кистью сначала отправили в госпиталь, а потом приговорили к расстрелу.


С чувством брезгливой жалости смотрел Халтурин на писаря, который шел под конвоем в последний путь. На что надеялся? Врачи все равно бы определили истинную причину ранения. В стремлении жить любой ценой дезертир потерял сначала совесть, потом кисть, а затем и саму жизнь.


Вспомнился и лейтенант Неверов, который выстрелил себе в руку через булку хлеба, чтоб не было ожога. Его также сначала вылечили, а потом по приговору трибунала расстреляли.


Война «проявляла» души человеческие. Их прекрасные или чудовищные очертания порой были неожиданностью не только для окружающих. Человек зачастую недооценивает или переоценивает себя. В критические моменты он вдруг обнаруживает неведомые резервы или, наоборот, [123] «ломается», не в силах преодолеть инстинкт самосохранения.


Не случись войны, многие из тех, что стали предателями и дезертирами, прожили бы жизнь ни шатко ни валко, возможно, даже получали бы грамоты за добросовестный труд, ибо им не так уж и важно, чему служить.


Психология предателя... Об этом Георгий Алексеевич думал с того момента, когда пришлось самому отдать приказ расстрелять дезертира. В первый месяц войны, после боя, из батареи, в составе которой воевал Халтурин еще в чине старшины, исчезли три бойца: не нашли ни живых, ни мертвых. Командир приказал Георгию:


— Бери трех разведчиков, седлайте лошадей и — в ближайшее село, пока немцы его не заняли; они оттуда.


Было это на территории Винницкой области. Халтурин с разведчиками пошел по хатам. В одной из них сидел за столом и хлебал борщ дезертир. Празднично вышитая, чистая рубаха говорила о том, что он готовился встречать врагов хлебом-солью.


В каждом человеке живет страх перед смертью. Но тот, кто хочет остаться человеком в полном понимании этого слова, должен подавить в себе этот страх. За четыре года войны, которые по глубине и остроте переживаний, возможно, равнялись сорока годам мирной жизни, Георгий Алексеевич повидал немало паникеров и каждый раз убеждался, что это люди слабые не только духом, но и умом. Каждый выстрел паникеру кажется предвестником конца, а поражение на каком-нибудь из фронтов он считает тотальным поражением. Вот так, не видя за деревьями леса, стремясь спасти свою жизнь любой ценой, паникер совершает поступок, приводящий его к смерти. Ведь дезертир похож на страуса, который, пытаясь скрыться от опасности, прячет лишь голову.


Есть такая поговорка: двум смертям не бывать, а одной не миновать. Ее придумал смелый человек. Однако [124] эгоисты всех мастей — от воров до предателей — умирают два раза: сначала морально, затем физически.


Рядом с писарем, который был расстрелян, в штабе работала Елена Тарасова. До войны она трудилась технологом-нормировщиком на Воронежском машиностроительном заводе имени Калинина. Накануне оккупации Елена Федоровна была оставлена в группе эвакуации оборудования завода. Работали день и ночь под непрерывным огнем фашистов. И все же не удалось отправить последний эшелон: немцы уже входили в город. Жители покидали его толпами. А Елена Федоровна не захотела эвакуироваться, решила, что ее место на фронте. С этим на станции Сомово-Сосновка и обратилась в ближайшую воинскую часть, которой оказалась восьмая истребительная противотанковая бригада.


Сидели рядом в штабе два писаря. Один так рвался в тыл, что пошел на членовредительство и обрел позор и смерть. Другой, точнее, другая не пожелала воспользоваться своим правом на тыловую жизнь и закончила войну с наградами Родины.


Елена Федоровна воспитала двоих детей. На производстве она постоянно занималась общественной работой, а выйдя на пенсию, принимала участие в деятельности группы ветеранов.


Два человека. Две судьбы.


Лицом к лицу с врагом

С незапамятных времен несла река Воронеж свои воды. Но вряд ли когда-либо на ее берегах стоял такой грохот.


Не птицы — снаряды перелетали с одного берега на другой. Ежедневно, как по расписанию, немецкие самолеты бомбили железнодорожные мосты. Но попасть в мост, кажущийся с высоты толщиной с веревку, да еще на большой скорости — сложно. И за два месяца ежедневных [125] бомбежек врагам удалось подбить лишь один из быков. Мост остался цел, только слегка накренился.


Бомбили фашисты и береговую полосу. На глазах у Юрия Рожина одна из бомб весом килограммов триста упала в десяти — пятнадцати метрах от штаба, но не взорвалась. Когда грозную пришелицу обезвредили срочно прибывшие саперы, внутри ее обнаружился мелкий речной песок. Видно, поработали немецкие антифашисты.


Наибольшее давление врага испытывали бойцы усиленного батальона, окопавшегося на западном берегу реки, в районе сельскохозяйственного института. Здесь непрерывные бои с противником вели 121-я стрелковая дивизия и четвертая батарея истребительной противотанковой бригады, которой командовал старший лейтенант В.М. Морозов. Большое сражение произошло 8 августа. Ранним утром этого дня фашисты начали артобстрел. Снаряды густо ложились на участке — от института до станции Отрожка. Враг хотел отрезать нашим войскам путь к отступлению, поэтому фашистские самолеты особенно яростно бомбили в тот день мосты через реку. Вода бурлила от берега до берега, как котел чудовищных размеров.


Вдавливая в землю худощавое юношеское тело, Сергей Овсянников, полуоглохший от взрывов, думал о том, что вот и наступил артиллерийский «сабантуй», о котором предупреждали побывавшие в боях товарищи. Изредка он поднимал засыпанную землей голову и видел, что мосты стоят как заколдованные. Бросив взгляд в небо, увидел: из одного самолета вместо бомб сыплются парашютисты. Мелькнула мысль: «Забрасывают десант в тыл!»


Вскоре приземлившиеся десантники пошли в атаку. Они передвигались быстро, но не твердо.


— Нажрались, сволочи! — сказал, сплюнув пыль, оказавшийся справа от Сергея старший техник-лейтенант Еременко. — Опохмеляться будут на том свете!


Глядя, как уверенно, бесстрашно стреляет Еременко, Сергей и остальные бойцы последовали его примеру. [126]


Пьяных фашистских десантников расстреляли в упор.


А в районе сельхозинститута бой тогда шел целые сутки. Противник атаковал танками и пехотой. Немцы несколько раз врывались на территорию института, но их выбивали. Дважды была прервана связь с командным пунктом. И оба раза красноармеец взвода связист А.А. Бураков восстанавливал ее, в разгар боя влезая на столбы без «когтей».


Бойцы, насмотревшиеся на зверства врагов, наконец встретились с ними лицом к лицу и смогли дать выход своим чувствам. Когда немцы подошли вплотную к расчету противотанковых ружей, волна праведной злости и мужества вынесла П.И. Журавлева вперед. В упор уничтожил он семь фашистов.


Красноармеец А.Н. Богданов заменил выбывшего из строя санитара и вынес с поля боя одиннадцать раненых.


Когда одно из орудий осталось без прикрытия и немцы начали окружать его, лейтенант К.Н. Скачков бросил свой взвод в смелую атаку. Группа противника — человек двадцать — тридцать — была обращена в бегство и частично уничтожена. Через три часа фашисты снова пошли в атаку на орудие взвода Скачкова и вновь откатились, оставив на поле боя тридцать пять своих солдат.


Будни обороны

В августе и сентябре 1942 года продолжалась эвакуация Воронежского авиазавода. Он находился на восточном берегу, но так близко к передовой, что враги не давали возможности вывозить оборудование днем. Бывало, не успеют рабочие погрузить очередную партию станков ночью, и поезд, курсировавший обычно вдоль фронта в темноте, появляется вдруг на рассвете. На большой скорости мчится «кукушка» с четырьмя-пятью вагонами, а вокруг состава взрываются снаряды. [127]


Однако намного чаще авиазавод обстреливали и бомбили с воздуха, где фашисты в начале войны господствовали. Наши самолеты на данном участке фронта в то время редко вступали с ними в бой. Чаще всего по вражеским бомбардировщикам палили с земли зенитки. Но и эти бои были неравными. Как правило, в небе над заводом возникали сразу двадцать — тридцать самолетов. Пять-шесть из них пикировали на зенитки, а остальные в это время сбрасывали бомбы на авиазавод.


Зенитчицы жили в землянках, неподалеку от места, где размещались артиллеристы второй батареи. С восхищением и жалостью смотрел Фазлутдинов на молодых, красивых девушек. Таким бы туфли на высоких каблуках да воздушные платья, а они — в грубых кирзовых сапогах, гимнастерках. И идут не на танцы, где ждут веселые безусые парни, а отражать воздушные налеты матерых убийц.


Перед тем как заступить на пост, девушки обнимались с подругами, прощались, плача. Чуть ли не каждый день кого-нибудь из них, юных, стройных, не успевших полюбить и одарить любовью, опускали в темные могилы. И бойцы бессильно сжимали кулаки и отводили глаза, словно были в чем-то виноваты.


Каждое утро фашисты начинали с обстрела наших позиций. Сделают небольшой перерыв и палят снова. Снарядов не жалели: их поставляла вся оккупированная Европа. А наши части не могли ответить тем же. Нехватка боеприпасов заставляла беречь их для особого случая: мог пойти в наступление враг или наконец-то бригада получит долгожданный приказ наступать.


О наступлении бойцы думали и говорили каждый день. Тяжко было зарываться в землю, когда враг хозяйничает будто у себя в доме. Тяжко хоронить товарищей, каждый день погибающих при артобстреле, бомбежке, от снайперских выстрелов.


Как агитатор, Лутфей Сафиевич объяснял товарищам, что страна находится в тяжелейшем положении: промышленные [128] районы заняты врагом; довоенные боеприпасы, завезенные в западные районы, утеряны; эвакуированные заводы еще не могут давать продукцию, а фронт растянулся на шесть тысяч километров.


Бойцы молчали. Понимали. Но ощущали себя в положении человека, которого избивают, а он стоит со связанными руками и не может дать сдачи.


Фашисты же были настолько хорошо обеспечены бензином и боеприпасами, что могли себе позволить охотиться с самолета за одним бойцом. Такие случаи были нередки. Гнетущее чувство беззащитности перед стальной громадиной, плюющейся с высоты свинцом, испытали лейтенант Халтурин и начальник радиостанции Рожин.


Юрий Рожин был послан из штаба артполка в село Отрожки. Дорогу он знал хорошо. Вышел из леска и пошел по ровному широкому полю.


День был ясный, а дорога — неближней, и Юрий задумался о доме, о родных. Его мысли прервал рев моторов. Самолеты летели со стороны тыла, поэтому боец не придал им большого значения, решив, что это идут громить врага наши штурмовики (к этому времени они уже начали появляться в небе довольно часто). Но когда машины пролетели над ним, Юрий увидел на крыльях зловещие кресты свастики. Впрочем, он и тогда не очень-то взволновался.


Сердце Юрия учащенно забилось, лишь когда один из самолетов вдруг сделал разворот и пошел, снижаясь, на него. И тут Рожин вспомнил совет товарища, побывавшего в подобной ситуации: «Если самолет идет на тебя, жди момента, когда он начнет хвост поднимать. Тут сразу надо ложиться, сделав несколько шагов в сторону. А лучше — беги ему навстречу — пули лягут за тобой. Но не вздумай стоять на месте».


Совет этот вспомнился мгновенно. Юрий бросился бежать навстречу ревущему низко над землей «мессершмитту». Стрельбу из самолета он услышал, когда упал на землю. Действительно, пули вонзились там, где он стоял несколько секунд назад. [129]


«Мессер» сделал еще заход, и Юрий повторил маневр, пробежав вперед и немного в сторону. На третий раз самолет прошел так низко, что чуть не задел землю, но — чуть в стороне, и Юрий ясно увидел в кабине летчика, который злобно грозил кулаком.


После третьего безуспешного захода самолет резко взмыл вверх и ушел в сторону фронта. Юрий проводил его напряженным взглядом и тут только осознал, что остался жив. Его гимнастерка была сырой от пота, ноги крупно дрожали.


Пройдет война, воскреснут, как мифическая птица Феникс, сожженные, разрушенные города, сравняются с поверхностью земли воронки и окопы, а Юрий Владимирович Рожин все будет видеть во сне пикирующий на него самолет. И лежа в ночи с открытыми глазами, он будет каждый раз заново возвращаться к жизни.


Снайперы

В конце августа штаб полка переместился к реке Усмань и расположился в домах села Репного. Связь между штабом и подразделениями была телефонной. Радиостанции работали только на прием, так как передачи по радио категорически запрещались.


Как-то днем дежурный телефонист наблюдательного пункта, находившегося на окраине Придачи, пригорода Воронежа, приподнялся со стула и тут же рухнул на пол. Пуля немецкого снайпера, влетевшая через открытое окно, попала ему в голову. Молодой парень умер не сразу. Потеряв сознание, он еще долго бредил. Бессильные помочь, медики, начальник радиостанции Юрий Рожин и другие бойцы, находившиеся поблизости, смотрели на умирающего со слезами на глазах.


Это был уже не первый случай, когда вражеский снайпер достигал цели. А фашисты ходили по своему берегу свободно. Наблюдая за ними, лейтенант Халтурин подумал [130] о том, что среди уральцев много охотников, отменных стрелков...


Ночью выкопали окоп, замаскировали, а перед рассветом Халтурин и Симаков забрались в него. Начали наблюдать за вражескими позициями из бинокля. Ждать пришлось недолго. Немцы спустились к реке, за водой. Двоих фашистов уложили. Остальные разбежались.


Два дня после этого случая на вражеском берегу не было ни души. На третий появились женщины. Они шли за водой, размахивая ведрами на коромыслах. Странные какие-то женщины. Шагают широко и выглядят угловато. Сделали несколько выстрелов, просто, чтобы попугать. И когда на противоположном берегу возникла паника, обнаружилось, что в юбки влезли фашистские солдаты. Им без речной воды не обойтись: при эвакуации водопровод был выведен из строя.


Вскоре снайперский почин, возникший в пятой батарее, был подхвачен в других подразделениях. Организовали школу снайперов. Появились специальные винтовки — с оптическим прицелом. И к ноябрю 1942 года в бригаде было уже четырнадцать снайперов. В основном, из уральцев. За два последних месяца 1942 года они уничтожили триста восемьдесят вражеских солдат и офицеров. Особенно в снайперской стрельбе отличились Москалев, Лушкинов, Сидоркин, Шевцов, Чернуха, Шельтенов. О последнем из них на странице газеты «Иссык-кульская правда» за 24 февраля 1985 года вспоминал его однополчанин И.Д. Иванов:


«У нас в бригаде лучшим снайпером был Замит Шельтенов. На его счету было более ста убитых фашистов. Среди других снайперов он был наставником и учителем. «Враг хитер, а мы хитрее. Ведь мы свою землю защищаем. Нам каждый бугорок, каждая ямка должны помогать, а зима, снег — это родная мама: заройся — и тепло, и не видно... Нет ничего глупее, чем высунуться и получить пулю в лоб... Нужно выследить врага и уничтожить», — часто говорил он, поучая молодежь. [131]

Это был опытный охотник, выносливый, терпеливый, очень осторожный и предусмотрительный. Придет, бывало, в окопы передней линии, расспросит, откуда беспокоит фашист, засечет огневую точку, заляжет, нацелится и ждет часами. Если противник не хочет попадаться на мушку, Шельтенов старается его вызвать на это. Он поручает своим помощникам в стороне поднять чучело или каску или пробежать на глазах у врага с поднятым над бруствером чучелом. Каждый день у него были новые хитрости, чтобы противник не привык и не соскучился. Заставлял чучело дать одну-две очереди из автомата, сажал его на лыжи и запускал с горы в сторону противника. И если трюк не удавался, за веревочку возвращал чучело обратно.


Были случаи, когда он выдвигался вперед, обвязанный веревкой. За конец, оставленный в окопе, мы должны были тянуть его по сигналу колокольчика, сделанного из консервной банки.


Однажды, это было в рождественские праздники — немцы отмечают их очень пышно, — Шельтенов затемно отправился в заранее выбранное место, оставив нам конец аркана. Хорошо замаскировался и ждал, наблюдал. Ждали и мы.


С утра было тихо. Немцы почти не шевелились. Не двигался и Шельтенов. Вот уже и обед прошел, а дела нет. И только когда стало темнеть, немцы зашевелились. Им привезли рождественские подарки и стали вручать. Немцы группами выходили из траншей, направлялись в тыл, за укрытие. Возвращались оттуда навеселе и с подарками в руках, прыгали в траншеи. Вот тут-то наш снайпер и улучил момент. Как только фриц подходил к траншее, снайпер нажимал на курок — фашист сваливался замертво вниз. Один, два, три, четыре, пять, а шестой так заорал, что фашисты подняли тревогу, открыли беспорядочную стрельбу. И мы считали, что наш товарищ пропал... Веревка молчала... Время тянулось долго... И стрельба прекратилась. Ночь опустилась над фронтом, и мы не знали: [132] ждать или тянуть. Страшно долго длились минуты. Повалил снег. Наконец-то консервная банка зашевелилась. Стали тянуть веревку. Что-то очень тяжело. «Наверно, ранен», — мелькнула мысль. Каково же было наше удивление, когда увидели, что на лыжах лежал связанный долговязый фриц.


«Один фашист перебрал малость и потерял направление до туалета, — рассказывал довольный удачей Шельтенов. — Штаны снял... Я его крючком свалил, прикладом оглушил, рот — тряпкой, к лыжам пристегнул, и вот, мы дома! Фриц хочет поделиться с нами рождественским подарком».


Этот опыт был очень рискованным, и командование его запретило повторять. Но Шельтенов придумывал все новое и новое. Словом, выдумкам его не было предела, а главное — он появлялся там, где противник его не ожидал.


Когда начальник политотдела подполковник Артем Савельевич Заянчковский вручал ему партийный билет и сказал, что он теперь коммунист и должен быть очень осторожным: «Нас фашисты расстреливают на месте», Шельтенов ответил: «Я горжусь, что меня, простого колхозника, чабана, охотника из Киргизстана приняли в ряды великой ленинской партии... А насчет фашистов не бойтесь, я живым им в руки не дамся. Пока стучит сердце и видят глаза, я буду их убивать и убивать, как самых подлых и диких зверей!»


«А что ты делал, когда фашисты подняли тревогу и могли взять тебя в плен?» — спросил офицер.


«Я, товарищ подполковник, зарылся в снег: вспомнил, как мы с отцом в горах охотились на барса. Нам надо было поймать его живым. Отец учил меня хитрости. Это помогло и здесь. Правда, не барса, но фрица долговязого приволок!»


Вскоре нашу бригаду посетил Илья Эренбург. Он сфотографировал нашего снайпера и написал в «Красную Звезду» об одаренности, ловкости нашего народа и его ненависти к врагам на примере Шельтенова». [133]


В конце очерка И. Иванов пишет, что судьба Шельтенова ему неизвестна. «Может, кто из наших однополчан, прочитав статью, отзовется?»


Загадочная русская душа

Старожилы Воронежа, наверно, помнят исторический памятник на восточном берегу реки — двухэтажный дом, в котором жил Петр I, когда по его указу строился первый российский флот. Это здание крепостью кладки соответствовало характеру своего бывшего хозяина. Мощные стены словно были рассчитаны на орудийный огонь. Вот почему наши снайперы, разведчики, корректировщики огня в этом доме, оказавшемся на передовой линии фронта, чувствовали себя довольно уверенно.


Из орудий каких только калибров не палили по дому Петра I фашисты. Порой здание надолго скрывалось из глаз за плотной пеленой взрывов. Но оседали частицы земли, и остов старинного дома выплывал, словно корабль из тумана. Глядя на него, красноармейцы вспоминали царя-преобразователя добрым словом.


Этот дом был для фашистов как бельмо на глазу, и они не раз предпринимали попытки овладеть им. Иногда немцам удавалось перейти замерзшую реку и выбить из старинного здания наших бойцов, но закрепиться им не давали. Разуверившись в возможностях использовать дом-крепость в собственных целях, враг, в очередной раз отбив его, заложил под стены динамит.


Случилось это в декабре 1942 года. Когда раздался мощный взрыв, разрушивший здание, фашисты посчитали, что с крепостью покончено навсегда. Но из обломков дома и после вылетали снайперские пули, уходили бойцы в разведку и по-прежнему четко выполняли свои обязанности наблюдатели и корректировщики огня.


Было в этом что-то символическое. Разрушенное здание служило своей земле, словно раненый боец, не пожелавший покинуть окоп во время боя. [134]


Взорвав дом, фашисты просчитались, как уже не раз просчитывались, намечая даты взятия советских городов. Пройдя в победном марше по европейским государствам (танки часто пожирали километры с открытыми люками, из которых, высунувшись по пояс, гордо взирали победители), фашисты натолкнулись в России на такое ожесточенное сопротивление, что с ужасом заговорили о непознаваемой русской душе. Рассчитывая на внезапность удара, на значительный перевес в технике, они не учли моральный фактор.


Еще в июле сорок второго года боец бригады И.Д. Иванов писал матери: «Примите от меня красноармейский привет и пожелания вам наилучших результатов в работе и жизни на благо социалистического отечества».


В тяжелейшие дни поражений народ был уверен в победе. В сентябре 1942-го Иванов писал матери: «Немец, опьяненный и озверелый, прет и забирает нашу землю, радость, жизнь... Тяжело и обидно, но он нас все еще бьет».


Нерушимая вера в победу выразилась здесь словом «еще».


В письме матери, помеченном 1 октября 1942 года, Иванов пишет: «Я стоял на посту и вспомнил детство. Вспоминал, как вставал в шесть утра, когда синеет небо и исчезают звезды. Появлялось солнце, и иней на земле блестел и серебрился ослепительно ярко, а лес в утренних лучах отдавал зелеными, желтыми и красными оттенками. Холодок бежал по спине, сильно хотелось спать. Но стой! Убеди и заставь себя!»


В этих строках видна органическая связь человека с родной землей, на которой враг начал, как пишет Иван Дмитриевич в этом же письме, «свинничать, пакостить, убивать, грабить».


Не в этом ли загадка русской души? И, словно давая отгадку, Иванов позднее, 3 февраля 1943 года, пишет матери: «Сегодня русскому разбили нос, а завтра он снесет голову!» И несколько ниже: «Русский раскачался, двинулся, и никакая сила теперь не сможет его остановить!» [135]


Подобные письма слали с фронта почти все солдаты. Выдержки из писем Ивана Иванова здесь приведены, потому что этот боец носил характерную русскую фамилию.


«Сдавайся, русский Иван!» — кричали фашисты в начале войны. А в конце ее большинство из оставшихся в живых, вскинув руки вверх, орало в страхе: «Гитлер капут!»


Наступила зима

В ноябре противотанковая бригада полностью вошла в состав 60-й армии, которой командовал генерал Черняховский. Полковник П.П. Тютрин был отозван в тыл из-за болезни. Командиром бригады назначен подполковник Николай Федорович Ментюков.


Когда зима вошла в силу и сковала льдом реку, чаще стали проводиться разведки боем. В очередной из них принял участие командир взвода управления артполка младший лейтенант Воеводин.


В два часа ночи полсотни бойцов, одетых в маскхалаты, поползли по льду реки. Но не одолели и ста метров, как с вражеской стороны открыли по ним огонь. Разведчики ответили тем же, на помощь им пришли наши орудия, однако положение было далеко не равным. Распластавшиеся красноармейцы, залитые светом вражеских ракет, хорошо видны врагу: их маскхалаты, спасавшие на снегу, здесь, на незаснеженном темном льду, выделялись контрастно.


В этом ночном бою потери бригады были значительны. Воеводина ранило дважды. Ему оторвало большой палец на ноге, и разрывная пуля вошла в плечо, а вышла через грудь.


Наскоро перевязанный в пехотной траншее, Воеводин пошел в санчасть, наотрез отказавшись от провожатого. Как он проделал путь в десять километров, не знает никто. Отворив дверь санчасти, истекающий кровью младший лейтенант упал без сознания. [136]


Фашисты, напуганные нашей разведкой, пригнали на берег женщин, детей, оставшихся в городе, и заставили их поливать из ведер тропки, ведущие вверх, чтоб лед сделал их позиции неприступными. Кроме того, они опутали весь берег колючей проволокой и пустили по ней электрический ток. Несколько наших разведчиков, пытавшихся пробраться сквозь проволоку, так и застыли на ней. Фашисты не снимали их трупы для устрашения.


Эти меры противника усложнили и до того беспокойную жизнь разведки. Чтобы продолжать изучение переднего края и глубины фашистской обороны, было решено поднять аэростат с наблюдателями. Для охраны получили истребитель.


Но задумка была неудачной и закончилась для наблюдателей трагично. Не успел аэростат подняться на необходимую высоту, как появились два «мессера». Один завязал бой с нашим самолетом, а второй сбил аэростат.


Это был один из немногих случаев, когда немцы «переиграли» нас. Чаще всего подразделениям бригады удавалось перехитрить врага. Вот один из таких примеров.


В ноябре напряженность на передовой резко ослабла. Причиной тому — ожесточенные бои на Сталинградском фронте. Фашисты, пытаясь спасти окруженную группировку, бросали туда все силы.


Наше командование также вынуждено было стягивать силы к Сталинграду. Но чтобы противник не почувствовал отход частей с Воронежского направления, бригаде было приказано создавать видимость мощной обороны.


Днем, укрывшись в лесу, бойцы мастерили из бревен и листов фанеры, которой были покрыты дачные дома, макеты пушек, а ночью «выкатывали» их, небрежно маскируя. Для большей убедительности с бутафорных позиций производили несколько выстрелов по противнику, который тотчас заглатывал приманку и отвечал лихорадочным огнем. [137]


Каждую ночь один огневой взвод кочевал по имитированным позициям и посылал оттуда снаряды. Но в декабре это делать стало очень тяжело: снегу выпало столько, что машины буксовали. Дорогу для них приходилось расчищать лопатами. То, что раньше выполнял взвод, с трудом успевала сделать за ночь целая батарея.


В короткие промежутки между фронтовой работой и сном мечтали о дне Победы. Во взводе, где воевал Фазлутдинов, младшим сержантом был Марфин, прибывший в Алтынай после госпиталя и зарекомендовавший себя храбрым воином. До войны с немцами ему пришлось повоевать с финнами и пережить ни с чем не сравнимое чувство, когда на фронтах вдруг наступила необычная тишина и через репродукторы объявили: «Внимание! Внимание! Всем солдатами и офицерам прекратить стрельбу!»


«После этого, — рассказывал Марфин жадно слушавшим бойцам, — несколько смельчаков выскочили из своих окопов. Никто по ним не палил. Тогда повылезали все, начали бросать вверх шапки и кричать «ура». Но далеко от позиций все же не отходили и следили за противником настороженно. И в финских окопах происходило то же самое: бросали оружие, обнимали друг друга, плясали. Это было как сумасшествие! Ведь только что нельзя было высунуть голову из окопа. А тут ходим в полный рост и хоть бы что!»


Тут бойцы не выдерживали:


— Неужели ни разу не пальнули?


— А дальше? Рассказывай дальше!


— Через сколько дней домой отпустили?


Рассказ о прекращении войны готовы были слушать еще и еще. Как только собирались вместе, просили рассказывать об этом. И сидели затаив дыхание, словно слышали впервые.


Мысль о том, что наступит время, когда можно будет ходить средь бела дня в полный рост, не сгибаясь, казалась [138] невероятной. Она наполняла сердце радостью и просветляла души надеждой. Никто не мог знать тогда, что из всего взвода только Фазлутдинов встретит день Победы в строю...




<< предыдущая страница   следующая страница >>